Богатство не бросалось в глаза, но именно такое было удобнее в дороге. Не украшения для хвастовства. Средства для побега.

— Здесь достаточно денег, чтобы купить дом в любом приграничном городе, — сказала Саверина. — Бумаги дают вам право свободно покинуть земли Вейров до рассвета. Никто не остановит у ворот. Никто не станет преследовать. Вы получите то, чего хотели с первого дня после развода.

— И чего же я хотела?

— Свободы.

Слово было правильным.

И оттого особенно опасным.

Я посмотрела на сундук. На монеты. На бумаги. На ключи. На плащ. На всё то, что ещё неделю назад могло бы показаться спасением. Уйти. Не просыпаться под властью Совета. Не ждать, когда Саверина улыбнётся за твоей спиной. Не стоять между детьми и башней, не держать медный колокольчик перед толпой, не чувствовать на себе взгляд Каэрдана, в котором слишком поздно появляется то, чего я ждала три года.

Свобода пахла ночным ветром, дорогой и холодом за воротами.

А за моей спиной Медная Печь пахла хлебом, золой и детьми, которые назвали меня своей.

— Что вы хотите взамен? — спросила я.

Саверина закрыла сундук не сразу.

— Уйдите до рассвета.

— Просто уйти?

— Просто уйти. Оставьте право хозяйки. Оставьте кухню. Оставьте детей их роду. Каэрдану будет больно, но боль делает мужчин сговорчивее. Совет успокоится, когда вы перестанете быть центром этого странного поклонения нижнего двора. Лиора пройдёт испытание без вашей тени, и всё вернётся в порядок.

Я усмехнулась.

— В порядок башни?

— В порядок дома, который существовал задолго до вас.

— И трещал задолго до меня.

Саверина впервые резко вдохнула.

— Вы не понимаете, во что вмешались. Эти дети не ваши.

Слова попали точно. Не потому, что были новыми. Потому что я сама повторяла их себе с первого вечера. Не мои. Не мои дети. Не моя кровь. Не моя семья. Не моя война.

И всё равно Таррен сегодня сказал “наша Нэя”.

А Лиора спросила, буду ли я звонить.

— Да, — сказала я. — Не мои.

Саверина чуть смягчилась, решив, что я наконец услышала.

— Тогда возьмите деньги.

Я посмотрела на её перчатки. Чистые. Даже ночью. Даже у колодца.

— Вы действительно думаете, что я держусь за Медную Печь ради Каэрдана?

— А разве нет?

Вопрос был почти искренним.

И от этого я вдруг поняла, в чём её самая большая слепота. Саверина видела мужчин, власть, союзы, место рядом с сильным плечом. Видела, как меня можно унизить через пир, как вытолкнуть через деньги, как заставить выглядеть лишней. Но она не понимала кухни. Не понимала, что можно остаться не ради мужчины. Не ради титула. Не ради победы над другой женщиной.