— Стоп, — выдохнул Леманский. — Вот это — князь. Тот, кто молчит, когда рушится мир.

Аля быстро сделала набросок.

— Володя, посмотри. Как у него легла тень на скулы. Это же идеальный Невский. В нем есть та самая «физиология духа», о которой ты говорил.

Затем настала очередь женских ролей. Владимир искал княжну Евпраксию. Нужна была не просто красавица, а женщина, способная шагнуть в пустоту с башни, чтобы не достаться врагу.

В зал вошла Елена Зворыкина. Молодая актриса из Ленинграда, пережившая блокаду. Она была тонкой, почти прозрачной, в простеньком сером платье. Когда она начала читать сцену прощания, в её голосе не было пафоса. Она говорила так, будто слова причиняли ей физическую боль.

— «Не ищи меня в живых, ладо мой… Ищи меня в росе утренней, в дыме горьком…»

Броневский, до этого сидевший неподвижно, вдруг выронил карандаш. Аля замерла, глядя на актрису так, словно уже видела на её плечах то самое грубое полотно, которое они вываривали в ольховой коре.

— Она не играет, Володя, — прошептала Алина. — Она помнит. Она помнит, как это — когда вокруг только дым и лед.

Зворыкина закончила и просто опустила голову. В свете прожектора её бледное лицо казалось фарфоровым, но в глазах горела такая стальная решимость, что Владимир понял: эта женщина не просто сыграет прыжок с башни, она заставит зрителя лететь вместе с ней.

— Елена, — Леманский поднялся из-за стола. — Мы берем вас. И я обещаю: у вас не будет грима. Ваше лицо и этот свет сделают всё сами.

— Спасибо, Владимир Игоревич, — она едва заметно улыбнулась.

Но самым трудным был выбор на роль Ивана Калиты. Нужен был человек-кремень, человек-калькулятор, в чьих руках гроши превращаются в фундамент империи.

Степан Ворон вошел в зал твердым, тяжелым шагом. Бывший фронтовик, актер с тяжелым взглядом и голосом, напоминающим гул того самого била Гольцмана.

— Сцена в казне, — скомандовал Леманский. — Илья Маркович, дайте нам ритм.

Гольцман, сидевший за фисгармонией в углу, ударил по клавише, извлекая низкий, вибрирующий звук. Ворон сел на предложенный стул, положил на стол воображаемую кучу монет и начал… считать.

Это было гипнотическое зрелище. Он не смотрел в камеру. Его пальцы двигались с точностью часового механизма. Каждое движение сопровождалось коротким, сухим выдохом.

— «Один — за Рязань… Два — за Тверь… Три — за души, что еще дышат…» — его шепот был громче любого крика.

Ворон превратил подсчет денег в сакральный акт. Он выглядел как человек, который сознательно берет на себя грех скупости, чтобы спасти миллионы. Это был именно тот «бухгалтер истории», которого Владимир выстроил в своем сознании на набережной.