— Ковалёв, ты видел его руки? — спросил Леманский, когда актер вышел.

— Видел, Владимир Игоревич. На этих руках — мозоли от рукояти меча. Нам даже гримировать их не надо. Крупный план будет стоить всей серии.

К концу дня стол Леманского был завален фотографиями и анкетами. Но три главных снимка лежали отдельно. Арсеньев, Зворыкина, Ворон. Три кита, на которых теперь должна была удержаться вся восьмисерийная махина.

— Мы забрали лучших, — подытожил Броневский, аккуратно складывая свои записи. — Леманский, вы создали опасный прецедент. Если мы снимем это так, как они сегодня читали, зритель не захочет возвращаться к картонным героям.

— Именно в этом и цель, Виктор Аристархович, — Владимир подошел к окну и отодвинул тяжелую штору.

За окном Москва погружалась в синие сумерки. Далеко на горизонте, там, где строилась их Рязань, небо казалось тревожным и глубоким.

— Посмотри, Аля, — Леманский обнял жену за плечи. — Наши актеры — как те бревна на стройке. Грубые, честные, тяжелые. Теперь у нас есть плоть истории. Теперь нам остается только вдохнуть в неё жизнь.

Алина прижалась к его плечу.

— Я уже вижу их в костюмах, Володя. Арсеньев в сером льне, Зворыкина в белом полотне перед прыжком… Это будет невыносимо красиво. И очень больно.

— Болезнь — это путь к исцелению, — процитировал Владимир кого-то из классиков. — Мы покажем им эту боль, чтобы они поняли цену своего единства.

В дверь заглянул Степан, шофер.

— Владимир Игоревич, машина ждет. Борис Петрович просил заехать к нему перед отъездом на натуру. Говорит, пакет из Комитета пришел.

Леманский вздохнул. Сказка кастинга заканчивалась, начиналась суровая проза административных битв. Но глядя на три фотографии на зеленом сукне, он чувствовал, что теперь у него есть армия, с которой не страшно идти на любой штурм.

— Едем, Степан. Нам еще нужно успеть попрощаться с Покровкой перед экспедицией.

Машина мягко сорвалась с места, унося их сквозь вечернюю Москву. В портфеле у Владимира лежали утвержденные списки актеров — тех, кто вместе с ним должен был совершить это невероятное путешествие в глубь веков. Он знал, что впереди — грязь подмосковных полей, холодные ночи и бесконечные дубли. Но он также знал, что эти люди — Арсеньев, Зворыкина, Ворон — не подведут. Потому что они, как и он сам, уже слышали гул била и запах горелого дерева. Они уже были там, в Рязани двенадцатого века, и теперь им оставалось только зафиксировать это на пленку.

Леманский закрыл глаза, и в полусне ему почудилось, что Арсеньев-князь шепчет ему: «Мы выстоим, режиссер. Главное — не закрывай глаза». И Владимир знал: он не закроет. Теперь, когда у его симфонии появились голоса, она обязана была прозвучать на весь мир.