Это бессилие выводило меня из себя, а мысль, что кто-то покусился на жизнь и свободу Ренаты, приводила в ярость.
— Подержи меня, — потребовал я, переключая управление в автоматический режим.
— Как держать‑то?
— Нежно!
Приоткрыв боковую панель крыши флаера, я высунулся в образовавшуюся дыру. Крысобой тот час вцепился мне в ноги, надежно, не выпустит. Я вытянул руки с пистолетом, тщательно прицелился. Пистолет дважды дернулся. Оба выстрела оказались неудачными. Флаер дрогнул, обходя вынырнувшее из темноты препятствие. Я чуть не выронил оружие. Покрепче ухватив рукоять металлокерамической малютки, я бросил неосторожный взгляд вниз.
Мы проплывали над крышами восьмиэтажных домов предместий Лондона. Крыши плавали в темноте, как свернувшиеся сливки в черном кофе. У меня закружилась голова, и я отвел взгляд.
Следующие два выстрела легли точно в цель. Флаер противника вильнул, на секунду потеряв управление, но быстро выровнял полет.
Сзади послышался вой сирен. Я обернулся и увидел, что за нами на почтительном расстоянии следует эскорт полицейских геликоптеров.
— Нам сели на хвост!
— Чего⁈ — не расслышал Марк.
Невезуха. Ничего не скажешь. Но делать нечего, копы в этом деле мне не помощники. Все надо делать самому. Только на одного себя надежда.
Я вновь тщательно прицелился в силовой отсек флаера. Разбившийся или взорвавшийся аппарат меня не устраивал. Пробить топливный бак флаера проще простого, но горящая заживо Рената меня не вдохновляла.
Выстрелить я не успел. По нам открыла огонь полиция. Они оказались более качественными и удачливыми стрелками. С третьей попытки им удалось поразить центр управления, и наш флаер стал резко терять скорость и высоту.
— Втягивай меня! — заорал я.
И Крысобой исполнил.
Флаер был основательно поврежден. Догнать похитителей и освободить Музыкантскую нам уже не светило. Их аппарат таял в темноте с неумолимой скоростью. Я уже не мог разобрать их габаритных огней. А мы заваливались вниз. Падали на крыши спящего города.
Я испытал прилив тревоги. Я готов был вынырнуть из флаера и научиться летать, лишь бы догнать Ренату. Я не мог оставить ее одну.
Мой разум разделился на две части. Одна неистовствовала от собственного бессилия в кабине, а другая, как сторонний наблюдатель, с ироничной мудростью следила за первой, отмечая, что за истекшее время Ларс Русс слишком сильно привязался к Ренате Музыкантской и не может уже трезво оценивать ситуацию. Рената Музыкантская оказалась тем единственным наркотиком, к которому пристрастился Идеал. На наркотик этот часто вешают ярлык «любовь».