Так и не легли вчера — пока мы разбирались с делами, мама ознакомилась с бизнес-планом, осознала масштабы, успела пережить паническую атаку, приложиться к пузырьку с валерьянкой и встретить нас с горящими от открывающихся перспектив глазами. Череда случившихся после моего «вселения» событий не прошла даром — характер у нее теперь железный, поэтому до самого времени отъезда мы чертили, спорили о тканях — Вилке пришлось поделиться подаренным женой Кима шелком — кроили и строчили, получив к трем часам ночи первый в мире экземпляр платья с запа́хом, шикарно смотрящееся на моей любимой Виталине и чуть менее шикарно — на маме. О последнем я конечно же умолчал — я же не самоубийца. Прототип мы взяли с собой — применим на Вилку во время торжественного приема в посольстве, опробовать так сказать.

— Я хотела поговорить о семье Нисимура, — поведала она. — Ты не против?

— Не против, один фиг увидимся, — кивнул я.

Потому что семья Саяки и она сама живут в нашем посольстве — денег на собственное жилье у них нет, потому что советские служащие.

— Когда ты звонил в МИД с просьбой оградить Каташи Ичировича от потенциальных проблем, он посчитал это оскорбительным. Это в любой культуре так, но для японцев, когда ребенок заступается за взрослого, унизительно вдвойне — это и стало ключевым фактором их переезда.

— И какая сука проболталась? — грустно вздохнул я. — Похер, мне-то что? Он там глава семьи, с него и спрос. Все, чужие люди.

— Врешь, Сережа, — мягко укорила она меня.

— Вру, — согласился я. — Грызет совесть, но что я сделаю? Травануть пожилого придурка и забрать выжившую часть семьи обратно?

— Есть вариант отправить их на работу в Европу. Сойке там точно будет лучше. Например, в Швейцарию. Аттестат у нее есть, сдаст экзамены на английском — а она сдаст, умная девочка же — и поступит в хороший университет. Иностранцев там учится много.

— Давай так, — ухватился я за соломинку.

— Но поговорить с Каташи Ичировичем тебе все равно придется — он может упереться, — расстроила она.

— Японский городовой! — выругался я.

— Как? — заинтересовалась она.

— Не слышала чтоли? — удивился я. — Древнее ругательство, зародившееся в нашей стране после визита Цесаревича Николая II в Японию…

— Где японский городовой ударил его мечом! — перебила Вилка, сложив два и два.

— Замечательный пример слабохарактерности загнивающей Империи, кстати — после таких инцидентов нужно ставить ультиматум вплоть до полного разрыва дипотношений и требовать высшей меры для виновного. Однако «японского городового» отправили на каторгу — япошки силы за царем-тряпкой не чувствовали. Виновный там быстро подох, но прецедент прямо удручающий. После этого соваться в Корею с целью насосать оттуда немножко денег для узкого круга приближенных к Высочайшему телу — что, кстати, и стало поводом к Русско-Японской войне — чистая тупость и авантюра. Увы, гниение оказалось слишком сильно, и Империя войну с треском проиграла — к огромному удовольствию японских хозяев-англосаксов. Личная доблесть и отвага русского солдата как-то перестают быть эффективными, когда у врага пулеметы, камуфляж и мотивации жопой жуй, а у наших — царь-тряпка, недостроенный Порт-Артур и полнейшее непонимание того, что они вообще здесь делают.