— Просто ты такой один, Сережа, — вздохнул Хиль. — Мне жаловаться грех — и в телевизор пускают, и на радио, и на гастроли за рубеж, но… — он махнул рукой и ободряюще улыбнулся. — Ты завистников не слушай, они себе оправдания придумывать ух как любят. И, если нужно на Бродвей — выступлю и на Бродвее! — смиренно добавил певец и заметил. — На пластинку-гигант у нас студийного времени не хватит.

— Я же вам и здесь не особо нужен, Эдуард Николаевич, — светло улыбнулся я. — Вы — профессионал, как и музыканты, и раньше все справлялись без меня, а сейчас мы просто везем мальчика в интересное место, верно?

Хиль покраснел:

— Почему же? Раньше запись курировала Александра Николаевна — твой соавтор, но теперь ты, так сказать, в свободном плавании, поэтому придется послушать аранжировки и меня — музыканты записывали музыку всю ночь.

— Понял! — с улыбкой кивнул я. — И вообще — на студии Гостелерадио мне побывать и вправду очень интересно!

А прямо неплохо! Это я об оборудовании — радио в СССР не так много, чтобы скупиться на аппаратуру. Народ, как и положено, удивленно таращится, но старается это скрывать. Некоторые подходят, жмут руки, хвалят. А еще — страшно накурено и совсем не проветривается — зима же, окна запечатаны. В сопровождении студийного функционера добрались до выделенных нам кабинки звукача средних лет еврейской наружности и «коробки» для записи вокала.

Функционер представил нового товарища. Да, корочки у Сережи есть, вот они. Да, сам удивлен. Мужик покинул нас, звукач надел на себя импортные наушники, выдал мне стул и такие же, и Хиль за три дубля записал про Комарово. Еще за двадцать три дубля суммарно — остальной репертуар. За следующие полтора часа я записал и наиграл на нашедшемся здесь пианино остаток песен для «гиганта». Перед выходом нас с Хилем перехватил рыжий усатый мужик в джинсах и клетчатой рубахе лет двадцати пяти:

— Ткачёв? Хорошо, что я тебя поймал! Панов, Вадим Моисеевич, «Маяк». Пойдем интервью запишем, раз уж ты здесь.

— Я тогда домой потом доеду сам, Эдуард Николаевич. А вы либо отдыхать идите, либо музыку записывать.

— Я бы здесь заночевал, но от недосыпа голос теряется, — поделился особенностями организма Хиль. — Вы его потом на такси посадите, хорошо? — попросил он радиоведущего.

— Обязательно! — положил тот руку мне на плечо.

Присвоил, получается.

— До свидания, Эдуард Николаевич.

— До свидания, Сережа.

Путь наш лежал на второй этаж, и сквозь дымовую завесу на лестничной клетке — курят, сволочи, вон трехлитровая банка наполовину с бычками, наполовину — с водой. Мерзость! — увидел за окошком стемневшую безлюдную улицу. Половина восьмого.