Рим нахмурился и ответил:
— Я не гневаюсь на тебя. Я хочу знать, чем занят он сейчас, что не нашел времени для нас.
— Если ты захочешь подняться на вершину, я сопровожу тебя и проведу мимо охраняющей его стражи.
— Ну, охереть, — возмутился Бык. — Интересно, этому Ауе… суко, не выговорить… Ему никто не говорил, что сено к лошади не ходит?
Андрей усмехнулся и на русском ответил:
— Не, Вась, никто не говорил. Он и лошадей-то никогда не видел. — затем, снова посмотрев на Махо, спросил: — С вершины этой пирамиды мы увидим?
Махо торопливо закивал головой, радуясь, что боги говорят мирно, голос не повышают, молниями и огнем не кидаются: ночью раскаленные под ногами камни очень впечатлили жреца.
Подниматься вверх пришлось очень и очень долго. Ступени, вырубленные прямо внутри камня были достаточно высокими и неудобными. Несмотря на то, что откуда-то залетал легкий сквознячок, Махо потел и задыхался, но мужественно тащился первым, забираясь все выше и выше.
Макушка пирамиды была облицована очень интересными плитами. Черный, мутновато-прозрачный материал, как будто задержал в своей глубине переливающуюся дымку. Казалось, что они ступают по грозовым облакам, сквозь которые смутно просвечивают какие-то медные или золотые детали. Однако, разобрать, что именно было внутри плит, не получалось: эта дымка оказалась подвижной.
Первой в армейский бинокль вцепилась Фифа. Она уставилась на еле видимых крошечных человечков на вершине другой пирамиды.
— Заметьте, — сказал Цинк, — вчера они светились так, что глазам больно были, а сейчас, ничего подобного нет.
— Ну, может быть, просто лучи солнца по-другому падают, — неуверенно ответил ему Скрип.
Мужчины оглядывались на крошечной площадке, обнесенной резным каменным бортиком, доставали оружие и бинокли, желая посмотреть, чем же там местный царь занимается.
Фифа, наблюдавшая уже минуты две-три за происходящим на соседней вершине, часто-часто задышав, перегнулась через ограждение площадки и выметнула весь завтрак.
Задрот, на которого бинокля не хватило, подхватил ее за плечи и отвел чуть в сторону, к той дыре в полу, через которую они поднялись.
— Садись, давай. На вот, — он отстегнул от пояса флягу, и протянул Анжеле.
Та только булькнула горлом, и отрицательно затрясла головой. Вынула откуда-то лоскут белой ткани и протянула Задроту. Тот плеснул из фляги воды, Анжела протерла лицо, шею и, все еще часто дыша, сказала:
— Господи, какие жуткие твари…
— Слышь… — Задрот неловко помялся, и спросил: — Ты смотреть больше не будешь? Дай бинокль.
Анжела сделала еще пару глубоких вдохов-выдохов и сняла перекинутый через шею ремешок, со словами: