…Руки заныли под тяжестью вешалок с костюмами…

— Надо входить, — сказала Нонна сама себе и повернула ключ.

— Девочка моя! Ты только посмотри, что сделал этот садист! — поспешила завладеть вниманием мать. Отец, в сердцах махнув рукой, уставился в окно кухни и пробасил:

— Детей-то зачем вечно впутывать?

— Они с самого рождения впутаны, давно знают, видят и понимают, что у них за папочка! — парировала мать. — Глянь, как ты благодаришь меня за прожитые годы, за мою заботу, самоотверженность, за мои попытки сделать тебя человеком! — она представила на всеобщее обозрение благодарственный фингал под левым глазом.

— Эх! И правда недостаточно благодарю… — на скулах отца заходили желваки, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели:

— Прекрати цирк, а то за твою заботу и самоотверженность будет на лице симметрия!

Подчеркнуто аккуратно вешая костюмы в шкаф, Нонна чувствовала, что скоро сама взорвется. Когда же это кончится? Она давно не воспринимала человека, сидящего на кухне у окна, как своего отца. Так… Живет какой-то мужик в доме, ест, пьет, смотрит телевизор, читает газеты, заседает в туалете по часу утром и по часу вечером и иногда дает пару рублей на карманные расходы. С ним никогда не случалось задушевных бесед, какие бывали с матерью почти ежедневно. Правда, с ней беседа всегда превращалась в монолог, но монолог о ее, Нонкином, будущем. Мать рисовала привлекательные картины, мечтала, составляла грандиозные планы, убеждала, что человеку нужно только захотеть, со всей силой устремиться к цели — и он уже победитель, что Нонна, с ее-то данными, в состоянии достигнуть заоблачных высот, если будет слушать и выполнять все, что говорит мать. Иногда эти монологи были надоедливы, но Нонна признавала, что наставления матери могут понадобиться. И потом, разговоры о ее достоинствах приятны сами по себе, так же, как и совместные мечтания.

То есть от матери она чувствовала поддержку и неоценимую пользу. «А вот какая, простите, польза от отца? Уже и уходил сотни раз. Уходя — уходи! Ан нет! Через неделю — вот он я, и мать принимает блудного с распростертыми объятиями. Тьфу!»

— Ты послушай, дорогая моя девочка! Он мне угрожает! Он меня еще не добил! Разве настоящий, сильный мужчина будет оскорблять и бить законную супругу и мать своих детей?! Ты — не мужик!!! Ты — изверг! Садист! Тряпка! — глухой звук удара заставил ее замолчать, а через секунду яростно, с причитаниями заголосить.

Нонна кинула в глубь шкафа последнюю вешалку и, резко развернувшись, пошла на отца:

— Лучше уйди сегодня к своим доминошникам, папа… Приблизительно на неделю. В противном случае, когда ты уснешь, я положу раскаленный утюг на левую половину твоего лица. А если ты еще раз тронешь мать, я сделаю это повторно, и приобретешь симметрию ты, а не она!!!