Кстати! С момента попадания в этот мир я ни разу не платил налогов, если не считать покупки торговой лицензии в городе. Судя по всему Древомир сам оплачивал подать, не вытаскивая из моего кармана лишние медяки. Вот же чёрт старый. С виду грубиян и хам, а внутри заботливый как любящий отец.

Я отложил податную книгу и подошел к кованому сундуку. Замок был крепким, но вбитые в дуб петли расшатались от времени. Подсунув нож под нижнюю, я надавил. Жива налила предплечье такой силой, что железо вышло из древесины с коротким хрустом и крышка откинулась назад.

Внутри лежали десятки свёрнутых грамот. Это оказались не обычные долговые расписки, а обязательства иного рода: «Я, такой-то, обязуюсь выполнить просьбу старосты Микулы в любое время и без промедления, в уплату долга…». Фадей требовал золото, а староста загонял в долги совсем другого толка.

Микула держал деревню на коротком поводке. Помог с зерном в голодный год, распишись. Замял дело с краденой козой, ставь крестик. Половина жителей сидела на крючке, даже лекарь Савелий. Его грамота обязывала лечить безвозмездно и «не отказывать в иных просьбах», формулировка, за которой могло скрываться что угодно, вплоть до соучастия в преступлении.

В прошлой жизни я видел подобное у начальника участка в Подольске. Мужик казался добряком, всем одалживал, а потом тихо напоминал об услугах, когда нужно было списать вагон леса. Все были ему должны. Не деньги, а нечто похуже, личную лояльность.

Микула пошёл дальше подольского начальника участка: он догадался всё записать. И в этом была его сила, и одновременно слабость. Бумагу можно украсть, а украденная бумага мгновенно превращает поводок в петлю для того, кто его держал.

Я сложил расписки обратно в сундук, отобрав штук десять самых важных, включая бумаги Борзяты и лекаря Савелия, и спрятал их за пазуху вместе с податной книгой. Затем прикрыл крышку и приставил отогнутые петли на место так, чтобы на первый взгляд ничего не бросалось в глаза.

И тут мой взгляд зацепился за нижний ящик стола, выдвинутый на полпальца. Я потянул его на себя и обнаружил ещё одну стопку бумаг, перевязанную кожаным ремешком. Развязал, развернул верхний лист и почувствовал, как по спине побежали мурашки, будто кто-то провёл ледяным арматурным прутом от копчика до затылка.

Переписка с Фадеем. Не письма в классическом понимании, а короткие записки, нацарапанные на обрезках бересты. «Емельян Щукин направлен. Заём четыре золотых. Моя доля, как условлено». Другая записка, написанная почерком Фадея с характерными завитушками: «За прошлый месяц восемь серебряных, передано через Тихона». Третья, снова рукой Микулы: «Григория пока не трогай. Понадобится позже».