Стражники наблюдали за нами с нарастающим недоумением. Они видели, как я подошёл к старосте, наклонился к его уху. Видели, как козлобородый побледнел и обмяк словно из него вытащили все кости. Со стороны наша сцена выглядела как разговор двух заговорщиков, каждый из которых держит нож за спиной.

Микула наконец разлепил побелевшие губы, и хриплый, сорванный голос его обратился к стражникам, хотя глаза буравили мою переносицу с такой концентрированной ненавистью, от которой можно было прикуривать.

— Оставьте его в покое, — эти слова он выдавил из себя с огромным усилием. — Если бы мы не вскрыли ящик, ничего бы такого не случилось.

Десятник поднял голову от Архипа и уставился на старосту с выражением крайнего изумления.

— В смысле оставить в покое? Архипу полморды выжгло, а мы его отпустим?

Микула скрипнул зубами так, что звук этот прорезал повисшую тишину не хуже ножа по стеклу. Желваки на его скулах заходили ходуном, а козлиная бородка мелко затряслась от едва сдерживаемой ярости. Староста задыхался, как бегун, пробежавший дистанцию втрое длиннее запланированной.

— За содержание тварей в черте поселения назначаю штраф, — процедил Микула. — Один золотой в пользу деревенской казны. Чтобы к вечеру штраф уплатил. Понял?

— Ох. Целый золотой. Даже не знаю где такие деньги сыскать. — Покачал я головой смотря в глаза старосты.

Мастерскую накрыла оглушительная тишина. Стражники переглянулись, и на их лицах отразилось такое недоумение, будто им сообщили, что земля плоская и стоит на трёх китах, хотя они лично видели четвёртого.

— Один золотой? — десятник медленно поднялся с колен, вытирая окровавленные руки о штаны. — Староста, ты в своём уме? Архипу лицо разъело кислотой! За такое этого паршивца к позорному столбу мало, его на виселицу тащить надо!

Второй стражник, молодой парень с пшеничными усами, шагнул вперёд и указал рукой на раненого товарища.

— Архип двенадцать лет на службе! Он за деревню кровь проливал! А этому, — он ткнул пальцем в мою сторону, — всего один золотой? Это по твоему справедливость?

Микула побагровел тот переполняемой ярости.

— Заткнулись все! — голос старосты сорвался на визг, несвойственный его обычному чиновничьему баритону. — Я здесь староста! Я решаю, какое наказание назначить! А вы берите Архипа и тащите его к Савелию, пока он богу душу не отдал! Живо!

Стражники замерли на секунду, обменявшись взглядами, в которых кипело возмущение, помноженное на бессильную злобу. Десятник открыл рот, собираясь возразить, но Микула зыркнул на него с такой звериной злобой, что мужик осёкся на полуслове. Не оттого, что испугался, а оттого, что понял: спорить со старостой в таком состоянии бесполезно и даже опасно.