Микула вжался спиной в стену и побелел так, что козлиная бородка казалась приклеенной к куску мела. Глаза старосты расширились до размера серебряных монет. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на этой холёной, самоуверенной физиономии настоящий животный страх, от которого расплылись морщины и задрожал подбородок.

Культиватор он там или нет, уже не важно. Я вижу что он боится. А значит он обычный человек, которого можно победить.

— Да дай ты сюда! — Заорал пришедший в себя Микула, выхватил меч у стражника и со всего размаху опустил его плоской стороной на голову Ахрипа.

Клинок попал по ядру и разбил его, слизень потерял свою форму и стёк на пол мутной жижей. Одновременно с этим Архип потерял сознание. Двое стражников подбежали к упавшему товарищу, но помочь ему никто не решился, опасаясь кислоты. После встречи со слизнем Архипа, напоминало скорее анатомическое пособие, чем человека.

Мастерская же выглядела удручающе. Опрокинутый верстак, рассыпанные инструменты, лужи застывающей слизи на полу, дымящийся кислотный след от куба до середины помещения, двое задыхающихся стражников над телом Архипа с перекошенными от ужаса рожами. Крысомордый и Ушастый сбежали через дверь и торчали снаружи, выглядывая из-за косяка.

Я стоял и оценивал обстановку. Оценка ситуации была дана очень быстро и звучала как: мне конец.

Два слизня в мастерской посреди деревни, стражник, который скорее всего не переживёт сегодняшний день. А ещё куча свидетелей и староста, у которого теперь на руках не просто подозрения, а настоящий вещественный состав преступления.

На стройке подобное называлось «попал под статью»: был несчастный случай, есть пострадавший, есть виновник. И никакие объяснения про производственную необходимость и технологический процесс не спасут от ответственности, потому что для проверяющих существует только факт. А факт таков, что в закрытом помещении находились опасные существа, и человек пострадал.

Микула вернул меч стражнику и одёрнул кафтан движением, в котором животный страх уступил место обычному чиновничьему хладнокровию. Лицо старосты перестроилось на ходу: перекошенная маска ужаса сменилась маской строгой озабоченности, а уголки губ дрогнули, складываясь в знакомую кривую линию, от которой у меня каждый раз сводило зубы.

Он расправил плечи, поправил бородку и повернулся ко мне с неторопливостью судьи, зачитывающего приговор, составленный задолго до начала заседания.

— Ну всё, молотчик, — произнёс Микула с нескрываемым наслаждением и скорчился от боли. — Допрыгался.