Леший глаза открывает, а тут две красотки возле него. Одна ночнушку отряхивает по подолу. Не удержалась все-таки, грохнулась мягким местом на землю, пока тащила. Вторая вылизывается довольно. Языком шершавым крылья выглаживает, перышко к перышку. Хвостом подстилку лесную метет, только борозды остаются.
— С пробуждением, дедушка! — поприветствовала старика Лизавета, когда поняла, что тот в себя пришел. — Кошмар тебе снился, будто пень тебя съел совсем, а Милка его на кусочки порвала.
— Ох, горюшко. Это сколько я так проспал-то? — подал голос лесовик. Оглядел себя со стороны, попробовал плесневелую телогрейку перевязать, да пояса нет. А под ней только кожа да кости. Худющий дед, мхом на груди зарос, а дальше только ребра торчат.
— Похоже, долго из тебя этот морок соки пил, смотреть страшно. Бабка меня послала, Маланья Кузнецова. Поклон велела передавать.
— Маланьюшка, подружка моя ненаглядная, — расплылся в щербатой улыбке старик. — Помню, помню егозу. Ух и намучался я с ней. То за ягодами в болото полезет, то за воронами на дуб. Это она приятеля пернатого к себе на березу сманила. А как усох дом их, да воронов не стало, так значить и я засыпать стал. В своем собственном лесу блудил. Места найти не мог. Кого ни встречу, все враги мерещатся. Лес мой погубить хотят, деревья валят, молодняк губят — а силенок-то у меня нет. Шугану одного, так десять набегут. Запоганили. Заморочили. А потом и вовсе подняться не мог. Что зима, что лето — все едино. Муть только перед глазами да немощь такая, что и пальцем не двинуть.
Сам Леший покачнулся и, наверно, упал бы, не поймай его Лизавета за локоть.
— Так дело не пойдет. Ты сам стоять можешь? Посиди пока тут. Милка! Охраняй!
Коза только ухом дернула, что бдит. Подошла с деду, прилегла рядом, подперла теплым боком и крылом укрыла, как козленка маленького. Глянула со значением: «Иди, хозяйка, не дам старика в обиду».
— Я сейчас, мигом. Туда и обратно, — выдернула из-за пазухи верные часики и рванула к бабуле. Здесь средства надо покрепче Лизиного сочувствия. Тут тяжелая артиллерия нужна.
Маланья как знала. Встречала прям у крыльца:
— Что, девонька? Беда какая? Я прилегла на полчасика, а чую, меня зовешь, сердце не обманешь.
— Леший там совсем плох. Кошмар его держал, еле Милка справилась. На ногах не стоит, тощий, как селедка ребрами наружу. Что делать-то, баб Мил?
— Что делать, лечить. Да вывести его ты ни к себе, ни ко мне не сможешь. Он сам лес и есть, корнями прирос к месту. Поесть я тебе сейчас соберу да отвара дам. Его чаща сама полечит, коли силы остались.