Расселись по машинам. Ленку оставили с Васькой на ночевку, а сами поехали домой. Сначала Ингвар рвался остаться спать в пикапе своем, мол у него и спальник есть, и примус походный, но белорусы быстро это начинание на корню порубили. Помнили, видно, как сами на кладбище ночевали в рафике. Пришелся им по душе сын северных морей. Утащили в бывший Акимыча дом. Расспрашивать, как у них там в Карелии все устроено. Только Лиза успела отозвать в сторону, чтоб вещицу памятную попросить. В сон свой отвести, с химерами познакомить. Уговор они так и не заключили, на словах и остался, но если людям не верить, то и самому себе верить перестанешь.
— Лес тому свидетель, вреда ни тебе, Елизавета, ни дому твоему, ни близким от меня не будет. Все честь по чести сладим, во славу великого Одина, — видно почуяв какую-то недоговоренность, сказал он, передавая подвеску в виде топорика в руки Лизавете.
— Я тебе верю. Пусть лес услышит. Слово мое крепко, но и ты уговор помни.
С бардаком после установки окон разбираться разморенной после бани Лизавете было лень. Только постели перестелила, свою и дедову, да мусор сгребла в кучку. День выдался насыщенный, пора было на боковую. Там тоже особо не отдохнешь. Полный дом народу, что во сне, что наяву.
Глава двадцать пятая Сон на службе Одину
Засыпалось после банных процедур чудесно. Где-то на границе сна и яви играла дудочка, завлекая, уводя в сон. Она опять открыла глаза на общей с козой кровати. У изголовья сидел домовой, наигрывая рогатым детям на тростниковой флейте незатейливую мелодию. Расшалившиеся козлята скакали по Милке, недовольно дергавшей крыльями и хвостом, когда по ним пробегали когтистые лапы.
Крылышки у маленьких химер уже достаточно расправились, чтобы начинать планировать с кровати на пол, вот только наверх пока не получалось. В ход шли крепкие кошачьи лапы с острыми когтями. Это было бы забавно наблюдать, если карабкаются не по твоим ногам. Весу в этих безобразниках было уже прилично. С хорошую собаку.
Прохор и тот ноги в новых ботинках поджимал под себя, чтоб не достали на высоком изголовье.
— Тяжеловато тебе с ними, да, моя хорошая?
Амалфея только вздохнула по-бабьи и, тяжело спрыгнув на пол, прошествовала в сторону двери, коротко и утробно уркнув. Оба козлика-химерчика попрыгали с кровати, попутно стянув покрывало, что зацепилось за хвост.
— Куда? Да это ж они дом нам, Лизавета Петровна, так разнесут. Насилу успокоил дудочкой-то. Расшалились, никакие уговоры не слышат. Мамку свою за хвост дергают, подушку вот на рога подняли, да так и скакали. Сам-то еле ноги унес — чистые бесенята.