Вот оно как. Надеюсь, он не рассчитывает на внятный ответ. Надеюсь, он вообще ни на какой ответ не рассчитывает, потому что я двух слов связать сейчас не смогу. В голове у меня не просто каша, а размазня, малоаппетитная с виду, но сладкая. Такая сладкая, что…

Ох.

Так и не обнаружив среди известных мне слов ни одного подходящего к случаю, я просто погладила его по голове. Не собиралась, честно говоря, даже в мыслях не держала, просто его голова вовремя подвернулась мне под руку. Так бывает.

И вот мы сидим и молчим, так долго, что за это время успевает наступить ночь.

Почуяв ее приход, Гудвин мой встрепенулся, поднял, наконец, голову, обратил на меня потемневший за компанию с небесами взор.

— Что ж, тетрадка эта дурацкая — твое личное наваждение, — говорит. — А вот пожар — наше общее. Хоть это мне понятно. Но больше — пока ничего. Мир взбесился, дергается в наших с тобой неумелых руках, орет, как новорожденный, того гляди, зашибет. Правила техники безопасности нам неизвестны, а нужны позарез. За советом идти некуда: ни с кем из наших ничего подобного не случалось. Что делать будем, Варвара? — и, не дождавшись моего ответа, заключает: — Будем жить дальше. С максимально возможным удовольствием, но очень, очень осторожно. И чтобы мне больше громко не думать!

Улыбаюсь ему.

— Может быть, все к лучшему? — спрашиваю. — Просто к лучшему и все… Так ведь часто бывает: ныряешь головой в прорубь, думаешь, что там — холод ледяной, тьма и бездна, жидкое царство Хель, изготовленное из сухого концентрата и — правильно — воды. Известная рецептура… Заранее содрогаешься, но ныряешь. Потому что надо. И — не слабо. Ну и вообще, где наша не… И прочий лирический героизм. Но нырнув, переведя дыхание, обнаруживаешь, что вода в проруби теплая, чистая и прозрачная, так что дно видно. И там, на дне, мало того, что песочек шелковый так еще и сокровищ понараскидано, и ни единого дракона. И вообще лафа.

— Может быть, — говорит он, снова утыкаясь лбом в мое онемевшее от негаданного счастья колено. — Все может быть… Ты знаешь что? Ты давай, иди, одевайся. Поедем-ка, поохотимся. Считается, будто время все лечит — даже краденое, даже время чужой жизни. Пару десятков лет спустя, нам обоим будет куда легче решить, как жить дальше.

— Сколько сотен чужих лет ты уже прожил? — вздыхаю. — И есть ли от этого толк?

— Если ты спрашиваешь, значит, действительно никакого толку, — смеется. — Но надежда, Варенька, она ведь не просто умирает последней. Она, говорят, даже к погребальному костру своего господина с дарами приходит порой… Вот и я все думаю: когда-то ведь наконец перейдет это чертово количество в более-менее пристойное качество? Или ну ее к черту, эту школьную диалектику?