Они шли, перешучиваясь и улыбаясь, будто ничего не произошло. Убивать для них было работой. В карманах тяжело звенело золото, а в мыслях каждый из них уже был далеко от этого промозглого Дувра. Они страстно желали поскорее оказаться дома, на родной земле. Вернуться богатыми, разодетыми в шелка, чтобы вся станица ахнула и увидела: служить Государю Императору можно за очень, очень дорого. Ну и, конечно, показать себя завидными женихами. Большая часть этих рубак еще даже не была жената.

А еще через сорок минут, когда взмыленные английские констебли и нанятые ищейки вовсю рыскали по докам Дувра в тщетных поисках исчезнувшего барона, два тяжелых брига уже расправили паруса.

Подняв на мачтах нейтральные флаги Дании, они тяжело вспарывали свинцовые волны Ла-Манша, уходя в сторону проливов. Там, в безопасных водах, датские кресты сменят на развевающиеся русские триколоры, или Андреевский флаг. Эти корабли, доверху набитые британским серебром, золотом и ценными бумагами, уже были выкуплены для России. Дело оставалось за малым — дойти до Петербурга.

Грандиозный проект. Финансовая пирамида «Русское золото».

Был успешно завершен.

* * *

Тула

27 июля 1725 года

Тяжелая карета, мерно покачиваясь на толстых кожаных ремнях подвески, с глухим чавканьем месил избитую колею.

В узкую щель плотно задернутых бархатных штор уже пробивался едкий, ни с чем не сравнимый запах, который невозможно было спутать ни с чем другим. Запах каленого железа, раскаленного шлака и сгоревшего древесного угля.

Тула дышала нам навстречу.

Я уже выглядывал из кареты, когда до меня донесся производственный запах. Может кому он и был неприятен, но мне, понимая, что это и есть тот самый меч империи, который прямо сейчас куется, было не надышаться.

Для тысяча семьсот двадцать пятого года это было зрелище пугающее, грязное и по-своему величественное. Город-кузница, стальное сердце Империи, возвещал о своем приближении черными, густыми столбами дыма, поднимающимися над горизонтом.

Там, в низине у реки Упы, уже угадывались исполинские силуэты демидовских и баташевских мануфактур. Тяжелые вододействующие молоты, приводимые в движение скрипучими деревянными колесами, обрушивались на раскаленные крицы с такой силой, что этот глухой, ритмичный лязг отдавался мелкой дрожью прямо в днище кареты.

Но здесь, внутри экипажа, отгороженный от сурового металла, копоти и холода тяжелым сукном, пульсировал совершенно иной мир. Мир тесный, душный, напоенный жаром тел, сладковатым ароматом мускуса и терпким запахом женской страсти.

Мария Кантемир, моя женщина, лучшая из всех, показывала свое «образование и просвещение». Я ее этому не учил. Но экзамен принимал вновь и вновь. Испытание страсти, открытости, одновременно нежности, заботы друг о друге.