— Может, просто местный? Кто-то с кладбища возвращался?

— В такую глушь? В это проклятое место? Сомневаюсь. — Петров покачал головой. — И потом, посмотрите: следы свежие, вчерашние или сегодняшние утром. Трава ещё не поднялась. Этот человек был здесь совсем недавно. Может, даже одновременно с Егором.

Они переглянулись. Тишина кладбища стала казаться ещё более зловещей.

— Вы думаете, этот… — Березин кивнул на следы. — Кто как-то причастен к этим странным смертям?

— Не знаю. Но если Егор пришёл сюда не один, а с кем-то — или за ним кто-то пришёл — это многое объясняет.

Иван Павлович ещё раз оглядел могилу Ольги. Кто она была? Почему Егор носил цветы именно ей? И почему именно чёрные лилии — редкие, почти символические?

— Надо узнать, кто такая эта Ольга, — сказал он. — И кем она приходилась Егору. Может, родственница? Может, её могила чем-то особенная?

Березин кивнул, но в глазах его читался страх.

— Иван Павлович, может, вернёмся? Пока не стемнело? Здесь… здесь нехорошо. Я чувствую.

— Вернёмся, — согласился Петров. — Но сначала я хочу осмотреть всё вокруг. Если здесь был второй человек, могли остаться и другие следы. Окурки, клочки бумаги, что угодно.

Он начал медленно обходить могилу, расширяя круг. Березин, поколебавшись, последовал за ним, но держался близко, то и дело оглядываясь.

Вокруг было тихо. Только ветер шелестел в траве да где-то далеко каркала ворона. Чёрные лилии на могиле Ольги казались единственным живым пятном в этом царстве смерти.

И где-то там, за оврагом, возможно, всё ещё бродил тот, второй. Тот, кто наблюдал. Тот, кто, может быть, знал правду.

* * *

Обратный путь был не легче, а может, и тяжелее. Старик Матвей, дожидавшийся их на зареченском берегу, только крякнул, увидев усталые, перепачканные лица, и молча столкнул лодку в воду.

— Садитесь, — буркнул он. — Да поживее. Тучи вон какие, того гляди ливанёт.

Небо и вправду налилось свинцом, тучи висели низко, почти касаясь воды. Ветер усилился, погнал по реке мелкую, злую волну. Лодка закачалась на воде, как щепка.

Иван Павлович и Березин сели, вцепившись в борта. Старик налёг на вёсла, матерясь сквозь зубы — на погоду, на реку, на свою старость, на «этих городских, которым неймётся».

Середина реки встретила их настоящим адом. Лодку швыряло из стороны в сторону. Та самая коряга, что разбила паром, торчала чёрным скелетом в сотне метров, и вода вокруг неё вставала белыми гребнями.

— Греби, дед, греби! — заорал Березин, когда лодка резко накренилась.

— А ты не ори, не баба! — рявкнул в ответ старик, но по его лицу было видно, что и ему не по себе.