— Господи… — выдохнул он. — Это же… Родион Алексеевич!

Он рванул к старику, забыв про мокрую одежду и холод. Петров пошёл следом, с любопытством разглядывая незнакомца.

Когда они подошли ближе, он смог разглядеть лицо. Лет семидесяти, не меньше, с правильными, благородными чертами, глубокими морщинами и седой, аккуратно подстриженной бородкой. Глаза — живые, умные, внимательные — смотрели из-под нависших бровей с той особенной проницательностью, которая бывает у людей, много видевших и много понявших. Он опирался на тяжёлую чёрную трость, и видно было, что каждое движение даётся ему с трудом — но он стоял прямо, с достоинством, не позволяя себе согнуться под тяжестью лет и болезней.

— Родион Алексеевич! — Березин подбежал к нему, забыв о субординации. — Вы… вы здесь? Что случилось?

Старик улыбнулся — доброй, усталой улыбкой.

— Здравствуй, Николай. Да вот, пришёл посмотреть на разбитую переправу. Говорят, такое творится — век не видано. Решил сам взглянуть, пока ноги носят.

Он перевёл взгляд на Петрова, окинул его быстрым, оценивающим взглядом.

— А это, видать, тот самый московский доктор, про которого весь город говорит?

— Иван Павлович Петров, — представился Петров, протягивая руку. — Из Наркомздрава.

Рука старика была сухой, горячей, с заметной дрожью — следствие возраста или болезни, но рукопожатие твёрдым, уверенным.

— Родион Алексеевич Замятин, — представился старик в ответ. — Бывший земский врач, ныне частная практика. Очень рад познакомиться, Иван Павлович. Наслышан, наслышан.

— Иван Павлович, — вмешался Березин, и в голосе его зазвучало неподдельное восхищение, — Родион Алексеевич — это легенда нашего города. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом. Это он меня всему научил, когда я только пришёл в земство. А на той войне, в японскую, он в полевом госпитале работал — сутками не спал, людей с того света вытаскивал. Вы даже представить не можете, сколько он жизней спас!

— Николай, Николай, — мягко остановил его Замятин. — Не смущай человека. Было дело, было. Давно. Теперь вот сам еле хожу — подагра замучила, сердце шалит. А он всё меня легендой величает.

Он усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень — то ли грусти, то ли усталости.

— Вы уж простите, Родион Алексеевич, что встречаю вас в таком виде. — Сказал Березин.

Замятин кивнул на мокрую одежду Петрова и Березина.

— Вижу, искупаться пришлось. Опасно нынче на реке. Опасно.

— Родион Алексеевич, — сказал Березин, — а вы не замёрзнете здесь? Ветер сильный. Может, проводить вас домой?

— Спасибо, голубчик, — Замятин опёрся на трость. — Но я, пожалуй, ещё постою. Люблю я на Волгу смотреть. Особенно когда она вот такая — сердитая, сильная. В молодости часто здесь рыбачил. А теперь вот только смотрю.