Когда кучки металла показались мне достаточными, началась вторая часть марлезонского балета — сортировка.

Сит у меня не было. Пришлось импровизировать. Я пожертвовал своим шелковым шейным платком, натянув его на деревянную рамку. Это был фильтр грубой очистки. Потом взял кусок плотной хлопковой ткани.

Я сыпал опилки на ткань, осторожно потряхивая. Мельчайшая, бесполезная пыль просачивалась сквозь волокна. Грубые чешуйки те, что покрупнее — застревали. А то, что мне было нужно — средняя фракция, граненые, острые крупинки металла — оставалось в складках.

Час за часом. Просеять, осмотреть через лупу. Слишком много крупных? Опять за напильник. Слишком много пыли? Выдуть осторожно, стараясь не разбросать драгоценный металл.

Руки были черными от металлической пыли. Она забивалась под ногти, в поры кожи, скрипела на зубах. Я чихнул, и серебряное облачко взметнулось над столом.

— Черт, — выругался я, сметая остатки обратно в кучу.

Смесь. Пропорции. Маркони использовал 95% никеля и 5% серебра. Или наоборот? Память подводила. Попов, кажется, экспериментировал со стальными опилками. Я решил сделать несколько смесей. Одну — чисто серебряную. Вторую — никелевую. Третью — смесь.

Я смешивал порошки в маленьких пробирках, взбалтывал, смотрел на свет. Серый песок. От него зависело всё. Если я ошибся с размером зерна, если окислится поверхность — ничего не заработает.

К вечеру спина не просто ныла — она горела огнем. Глаза слезились от напряжения. Передо мной стояли три подписанные баночки с серым порошком. Грамм десять, не больше. Цена — стертые в кровь пальцы и день жизни.

Я подошел к окну. В кузнице все еще горел свет, и доносились глухие удары. Архип не ушел домой. Он тоже боролся с материей, пытаясь заставить грубый металл принять форму моих идей.

Мы готовили тело для будущей машины. Проволока и кислота, которые везет Степан — это будут нервы и кровь. А пока мы создавали кости и суставы. Грубые, самодельные, но, черт возьми, наши.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах, дрожащие от усталости. Руки «купца» и «промышленника».

— Ничего, — сказал я тишине кабинета. — Зато когда эта штука щелкнет в первый раз… это будет лучшая музыка на свете.

Степан вернулся через две недели, когда я уже извёл себя ожиданием, расхаживая по кабинету, как тигр в клетке. Обоз вкатился во двор «Лисьего хвоста» под вечер, скрипя полозьями по укатанному снегу. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выпуская клубы пара, а возчики, кряхтя, разминали затекшие ноги.

Я выскочил на крыльцо без тулупа, в одной жилетке.