— Инструмент есть, медикаменты закупаем, — сказал я лекарю. — Но рук не хватает. Тимофей справляется с порезами и ушибами, но нужен врач. Настоящий. Это теперь ваша вотчина, Иван Сидорович.

Старик подошел к шкафу с инструментами, потрогал блестящий ланцет. Руки у него, я заметил, не дрожали.

— Недурно… — пробормотал он. — Весьма недурно для тайги.

Кульминацией экскурсии стала баня.

Я загнал туда мужчин, пока женщины обустраивались в новом доме. Банька у нас была знатная, по-черному уже не топили, поставили каменку с дымоходом, полки из липы.

После дороги, после вчерашнего нервного напряжения, горячий пар и березовый веник сделали свое дело. Спесь выходила вместе с потом.

Вечером я пригласил глав семейств к себе в контору. Стол накрыли не богатый, но достойный: соленые грибочки, сало, картошка с укропом, пироги с капустой и графинчик моей фирменной настойки на кедровых орешках.

Сели. Сначала молчали, чувствуя неловкость. Я разлил по стопкам.

— Ну, господа, — поднял я свою. — С новосельем. Пусть земля эта будет к вам добра, а вы — к ней.

Выпили. Закусили. Потом по второй, третьей. Тепло пошло по жилам, языки начали развязываться.

— А знаете, Андрей Петрович, — вдруг сказал Арсеньев, вертя в пальцах пустую стопку. — Я ведь думал, вы нас в каторгу заманили. А у вас тут… Порядок. Странный, непривычный, но порядок.

— Порядок — это то, чего не хватает России, — ответил я. — А скажите мне, Иван Сидорович, как так вышло, что вы, боевой лекарь, оказались не у дел?

— А то вы не знаете, Андрей Петрович, почему мы на самом деле здесь? — ответил Арсеньев, продолжая рассматривать пустую стопку.

— Почему?

— Потому что нас предали. Не солдаты. Солдаты у нас золотые были, герои двенадцатого года. Нас свои же и предали.

Раевский ударил кулаком по столу.

— Я в тот день был в карауле, — глухо сказал он. — Когда Шварц приказал пороть фельдфебелей… за то, что у них мундиры «не так сидят». Старые солдаты, с Георгиями на груди! Я видел, как у них скулы ходили. Я пытался доложить командиру бригады… Меня вышвырнули из кабинета. Сказали: «Молокосос, не лезь, это дисциплина». Дисциплина! Издевательство это, а не дисциплина!

— А я рапорты о хищениях писал, — мрачно добавил Бельский. — Шварц урезал пайку, экономил на сукне, а разницу — себе в карман. А когда бунт начался, он первым делом на нас, квартирмейстеров, всё свалил. Мол, из-за плохой каши солдаты взбунтовались, а не из-за его жестокости. Сделали меня крайним. В растратчики записали, хотя я ни копейки не взял.

Арсеньев кивнул.

— Я освидетельствовал тех, кого он порол. Писал в журнале: «Вред здоровью, не годен к строю». А он рвал листы и орал, что я щенок и потакаю черни. Когда полк раскассировали, мне предложили остаться… если подпишу бумагу, что солдаты были пьяны и буйны. Я не подписал.