Но любой механизм встанет, если в него перестанет поступать смазка. Или запчасти и инструмент.

Мы привыкли, что всё можно купить. Было бы золото. А золото у нас было. Я совершил классическую ошибку человека из будущего — понадеялся на глобализацию, на рынок. Я забыл, что в этом времени рынок — это базар, где прав тот, у кого дубина больше. А у Демидовых дубина размером с губернию.

— Сколько у нас запаса? — спросил я, не оборачиваясь.

— По инструменту? — Степан пошуршал бумагами. — Лопат целых — десятка три на складе. Кайл — побольше, но они тупятся быстро, а точить уже нечем, напильники тоже в том обозе ехали. Гвоздей… на неделю стройки, если экономить. А дальше — хоть зубами бревна грызи.

Неделя.

У меня холодок пробежал по спине. Через неделю у мужиков в руках останутся черенки от лопат. Через неделю встанет проходка в Волчьем логу, потому что бить шпуры будет нечем — буры стачиваются. Черт, да мы даже барак достроить не сможем без гвоздей!

Это крах. Не громкий, с перестрелками и взрывами, а тихий, унизительный паралич. Всё просто задохнется.

— Андрей Петрович, — голос Степана вывел меня из ступора. — Что людям говорить? Бригадиры уже шепчутся. Архип вчера ругался, что железа полосового нет, не из чего оковку для тачек делать.

Я повернулся. Лицо у меня, надеюсь, было каменным. Паниковать нельзя. Стоит мне показать страх — и всё посыплется. Люди верят в меня, как в чудотворца. Чудотворец не может не знать, что делать.

— Ничего не говорить, — жестко сказал я. — Панику не разводить. Скажи сорокам своим, чтоб языки прикусили.

— Но, Андрей Петрович, шила в мешке…

— Я знаю! — рявкнул я так, что Степан вздрогнул. — Я знаю, Степан! Но если сейчас скажем, что нас душат, завтра треть артельщиков из новых сбежит. Скажешь бригадирам — задержка временная. Разгильдяйство дорожное. Пусть берегут инструмент как зеницу ока. Сломал лопату — штраф. Потерял кайло — вычет из жалования в тройном размере. Старый инструмент не выбрасывать, всё в починку, до последнего обломка.

— Это жестко, мужики роптать будут.

— Пусть ропщут. Это лучше, чем если завтра я их всех распущу по домам, потому что нам копать нечем.

Я снова сел за стол, потер виски. Голова гудела.

Эта война была страшнее, чем перестрелки с бандитами Рябова. Там я мог ответить пулей, хитростью, ловушкой. Там враг был виден. А здесь… Как воевать с бумажкой? Как воевать с тем, что тебе просто не продают товар?

— Они ждут, что я приползу, — вслух рассуждал я. — Что «Воронов и Ко» встанет, люди взбунтуются, и я приду к ним на поклон. Продавать прииски за бесценок. Или проситься под их крыло.