Он помолчал, ворочая палкой угли.

— Там же как работают⁈ Надсмотрщики ходят с плетками. Чуть что не так — по хребту. Утаил крупинку — запорют до смерти. Золото там кровью пахнет. Я видел, как мужики кору жрали с голодухи, а золото в казну пудами сдавали.

Голос его стал глухим.

— Я знал, что можно лучше. Видел, как песок идет. Чувствовал, где жила. Но попробуй скажи мастеру или приказчику. «Ты кто такой, смерд, чтоб меня учить?». И плетью поперек хари. Вот, память осталась. За то, что подсказал штейгеру, где шурф бить. Он меня сапогом в лицо, а сам потом в том месте самородок с кулак поднял. Мне — шиш, ему — премия.

Он повернулся ко мне. В глазах стояла такая тоска и злость, что мне стало не по себе.

— Я думал, везде так. Что мы для господ — мясо. А тут…

Он обвел рукой лагерь.

— Тут вы Семёна учителем поставили. Ваньку. Петруху. Они ж такие же, как я. Лапотники. А ходят — грудь колесом. Их слушают. Им верят.

Я сидел и молчал. Что тут скажешь? Сказать: «Да, я хороший барин»? Глупо и пошло. Сказать: «Терпи, казак»? Еще глупее.

Иногда молчание — это лучший ответ.

— Здесь по-другому, Ермолай, — сказал я наконец. — Здесь золото пахнет работой, а не кровью. И если ты знаешь, как лучше — говори. Я услышу. Семён услышит. Игнат услышит.

Он посмотрел на меня недоверчиво. Привычка ждать удара въелась в него глубоко.

— И плетью не дадут?

— Не дадут. А если дадут — скажешь мне. Я тому сам нос сверну.

Ермолай вдруг улыбнулся. Криво, но искренне.

— Добро, Андрей Петрович. Я запомню.

На следующий день я подошел к Семёну.

— Семён, принимай назначение. Ставлю к тебе Ермолая помощником.

Семён удивился.

— Да он же новенький, Андрей Петрович! Без году неделя!

— Он мастер, Семён. У него глаз — алмаз, а руки золотые. Он тебе фору даст. Присмотрись к нему. И не дави. Дай ему волю. Пусть покажет, что умеет.

И это сработало.

Ермолай, получив хоть какое-то доверие, расцвел. Он не командовал, нет. Он просто встал рядом с новичками и начал работать. Молча и спокойно.

Новички смотрели на него и пытались повторять. И у них получалось.

К концу недели бригада Семёна, где «запевалой» стал Ермолай, выдала рекордную выработку. Чистейший шлих, ни пылинки в отвале.

Вечером, сидя на крыльце конторы с кружкой чая, я наблюдал за лагерем.

Там, у костра, сидели мои старожилы. Семён, Петруха, Ванька, Егор. И рядом с ними — Ермолай. Они о чем-то спорили, смеялись, рисовали прутиком на песке схемы шлюзов.

Между ними стерлась грань «учитель — ученик». Теперь это была стая. Единый организм, спаянный общим делом.

У Семёна спина распрямилась. У Петрухи пропал этот напускной фельдфебельский гонор, появилась спокойная уверенность.