И снова — храм. Те же тории, те же каменные фонари, та же цветущая сакура. Но теперь я была одна. Только тишина и лунный свет. А впереди, на ступенях храма, стоял он — мужчина в каригину с лепестками пламени. Белые волосы до пояса. Алая лента. Я шагнула ближе, ожидая, что лицо снова скроется в тумане, ускользнёт, останется невидимым, но в этот раз он повернулся.
И я застыла.
У моего мужчины из сна было лицо Рэна.
Те же светлые глаза с янтарным отливом. Те же платиновые волосы. Та же линия подбородка, тот же изгиб губ. Только теперь он был не в деловом костюме, а в древнем каригину, и за его спиной колыхались девять серебристых хвостов, а на голове, чуть подрагивая, стояли белые лисьи уши.
Я резко распахнула глаза и взвизгнула. Машина вильнула.
— Мэй? — Рэн ударил по тормозам и обернулся ко мне, встревоженный. — Что случилось?
— Боже! Боже! — я прижала ладони к пылающим щекам. — Мне ты приснился!
— Я? — его брови поползли вверх. — Я тебя напугал во сне?
— Нет, то есть… не совсем… — я пыталась отдышаться, сердце колотилось где-то в горле. — Ты… ты… ты был кицунэ! С хвостами! С ушами! В том самом каригину! Стоял в храме и смотрел на меня!
— М-м-м, — он откинулся на спинку сиденья, и его губы дрогнули в улыбке. — И ты удивилась?
— Удивилась⁈ — я всплеснула руками. — Рэн, я чуть не выпрыгнула из машины! Мне приснился мой сон, но с твоим лицом! Это… это… боже, я схожу с ума. Окончательно. Бесповоротно. Сначала духи, потом храм, теперь ты в образе кицунэ в моём сне…
Он рассмеялся. Тихо, но очень довольно.
— И как тебе? Мне шёл образ кицунэ?
Я открыла рот. Закрыла. И покраснела. Густо. До корней волос. Потому что да. Очень. Очень шёл. Слишком шёл. До дрожи в коленях. До мурашек по коже. До желания, чтобы этот сон никогда не заканчивался.
— Да, — пискнула я, пряча лицо в ладонях.
Он улыбнулся и завёл мотор.
— Отлично. Значит, мой внутренний лис произвёл впечатление.
— Если и есть прошлая жизнь, то ты явно был лисом, — пискнула я, всё ещё пряча лицо в ладонях. — Прямо вот точно. На сто процентов. С этими глазами, с этими… с этой… с этим всем.
Он рассмеялся и от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.
— Кто знает, Мэй. Кто знает, но сейчас я с тобой. Здесь. В этой машине. В этой жизни.
— Ты меня смутил! — я отняла руки от лица и посмотрела на него с укором. — Ты! В моём сне! В образе кицунэ! С хвостами! И ушами! Это вообще-то нечестно — вламываться в чужой сон без приглашения!
— Ну, я же ничего не делал во сне, — он пожал плечами, но глаза его смеялись.
Я промолчала. Потому что… если он «ничего не делал» в этом конкретном сне, то в других снах… в тех, прежних… где его руки касались меня, где его губы скользили по моей шее, где он называл меня женой… О боже. Я покраснела сильнее. Теперь уже не только щёки горели — уши, шея, даже кончики пальцев. Боже. Боже. Боже. Я извращенка. Мне снится мужчина-кицунэ, который трогает меня во сне, а теперь у этого мужчины лицо Рэна, и я сижу рядом с ним в машине и не могу дышать.