— Моя жена, — прошептал я. — Скоро. Скоро я расскажу тебе всё.
Она не проснулась. Только вздохнула чуть глубже и повернулась на бок, лицом ко мне.
— И я не знаю, простишь ли ты меня, — продолжал я, и слова лились сами, тихие, горькие, те, что я носил в себе слишком долго. — За то, что я жил в образе лиса в твоей квартире. За то, что видел то, что не должен был видеть. За то, что слышал то, что не должен был слышать. Как ты переодевалась. Как рассказывала мне — лису — о своих снах, о своих страхах, о своих желаниях. Как краснела, говоря о Рэнносукэ, не зная, что я — это он. Что лис, которому ты доверяла, и мужчина, которого ты целовала, — одно существо.
Я провёл пальцем по её щеке. Едва касаясь.
— Я не хотел обманывать. Но я не знал, как иначе. Как подойти. Как сказать: «Здравствуй, Мэй. Я твой муж. Ты умерла пятьсот лет назад. Я ждал тебя всё это время. А теперь ты вернулась, но не помнишь». Разве можно так? Разве это честно — обрушить на тебя всё сразу?
Я вздохнул.
— Ты, наверное, разозлишься. Ты имеешь право. Ты можешь кричать, плакать, прогонять меня. Я выдержу. Я выдержал пятьсот лет — выдержу и это. Только не уходи. Только останься. Дай мне шанс. Один шанс. Я всё объясню. Всё покажу. Весь наш мир. Всю нашу вечность.
Она не отвечала. Спала. И я был рад этому. Потому что пока она спит — она рядом. Пока она спит — она моя. Пока она спит — я могу говорить всё, что не смею сказать наяву. Я наклонился и поцеловал её в лоб.
— Спи, Мэй. Спи. Завтра. Завтра я, возможно, всё расскажу. И будь что будет.
Я приложил руку к её голове. Осторожно, едва касаясь. Пальцы замерли на виске, и я закрыл глаза, посылая ей сон. Не просто сон — воспоминание. Нашу первую встречу. Ту, что случилась пятьсот лет назад. Ту, с которой всё началось…
* * *
Я лежал без сознания. Почти. Где-то на грани — слышал звуки, голоса, но не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Рана в боку и в животе горела огнём. Человеческое тело — такое хрупкое, такое нелепое — умирало. Я, бессмертный кицунэ, первый посланник Инари, умирал в человеческом облике от ран, нанесённых обычными разбойниками. Позор.
А потом я услышал её голос.
— Боже… — она продиралась сквозь кусты, и её дыхание было частым, взволнованным. — Эй! Эй, ты! Ты жив? О боже, сколько крови…
Её руки коснулись меня. Маленькие. Тёплые. Они ощупывали рану, и я слышал, как она ахнула.
— В живот… и в бок… боже, кто ж тебя так? Ты слышишь меня? Эй! Не умирай! Слышишь? Не умирай!
Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Она замерла, а потом начала действовать. Я слышал, как она побежала к ручью, как плещется вода, как рвётся ткань. Её шаги — быстрые, лёгкие. Её дыхание — взволнованное, но решительное. А потом она вернулась и начала промывать рану. Ледяная вода обожгла, но я не пошевелился.