Маленькое, но преимущество. А может и не маленькое. Дороги превратились в непролазное месиво, немцам оно доставило серьезные неприятности, задержало тяжелую артиллерию. Мы в этом плане подготовились лучше, саперные войска протянули сотни верст гатей из заранее припасенных полубревен. Но помесить грязи и нашим солдатикам пришлось, шинели измазали до крайности, хорошо хоть сапоги не утопили с концами. Переходы утомляли, но на лицах сохранялись улыбки, хватало сил и на шутки.

— Как до Берлина доберемся, наловим вам, вашсияство, Фридрихов и Вильгельмов!

Смех и улыбки тут же погасли, когда мы двинулись сквозь поле боя. Чем дальше, тем страшнее. Ужасная неприглядная правда. Мертвая.

Вся разница между мною и этими мужиками, по моему хотению натянувших шинели, в том, что смотрели мы на одно и то же, но понимали по-разному. Они увидели изнанку войны. Еще недавно живых, а теперь убитых, таких же, как они, мужиков в русской и немецкой форме. Лошадей, столь ценимых в хозяйстве, рухнувших от полной потери сил. Забитые ранеными избы, брошенное армейское добро, сломанное оружие, стоящее немалых денег… Я же увидел картину боя — долгого, кровавого, упорного и многоэтапного.

Разбитые батареи, изломанные повозки. Наши окопы, перекопанные воронками. За ними в открытом поле, на всем обозримом пространстве трупы, трупы, трупы. Их так много, слоями лежат гансы и фрицы, друг на дружке — словно начинка свадебного курника. Кровавая вышла «свадьба». Упорство, достойное лучшего применения. Солдат гнали в бой надменные прусские офицеры, ученики былых времен — густыми цепями, да под огненный вал.

— Противник наступал в превосходных силах, но встреченный огнем на картечь, кровушкой умылся, — пояснил мне прибежавший командир полка, серый от усталости, в перепачканном мундире, с рукой на перевязи.

— Скорострелки Барановского?

— Так точно, ваше сиятельство! Как всех положили, пошли вперед. Размотали резервы. Потом до артиллерии добрались, задала она нам жару…

— Сходим, посмотрим. Если вам в госпиталь не нужно, — офицер отмахнулся.

Двинулись дальше.

Снова множество тел, разбросанных по полям — скошенная пулеметным огнем у околицы деревни колонна в темно-синих мундирах-ваффенроках и в красновато-коричневых плащах*, человек четыреста, изрешеченные пулями сухарные сумки, ранцы, фляги, подсумки для патронов. Просто классическая картина, образец для демонстрации идиотизма колонного построения — то, о чем я повторял снова и снова после посещения маневров германской армии в 1879 году, доказывая, что нам нужны картечницы и скорострельные орудия. Молодец, полковник, сообразил пулеметы вперед двинуть.