Постепенно удалось протолкнуть создание общегерманского Бундестага, собираемого по куриальной системе, (было запланировано целых 5 курий, в том числе — одна чисто дворянская, ещё две — с образовательным цензом, (в одной требовалось высшее, в другой — среднее образование), курия землевладельцев и курия с денежным цензом). Затем пришло время для перечня общегерманских законов, (то есть определение сферы компетенции Союза) и здесь дела пошли совсем туго.
Делегаты один за другим выступали, произнося пафосные речи о Германии, но чем больше они разглагольствовали, тем выпуклее обозначался тот факт, что немецкий патриотизм для своего деятельного и энергичного проявления нуждается в «посредствующем звене» в виде чувства приверженности к династии. Другими словами, слово «Германия» для тогдашних немцев не значило практически ничего, а вот, скажем, «король Пруссии» или «император Священной Римской Империи» — напротив, были понятны и близки каждому германскому сердцу. Поэтому, несмотря на избрание Президента Союза (им, как я и планировал, стал Вильгельм Гессен-Кассельский), в речах делегатов то и дело проскальзывал недоумённый вопрос: «а кто же будет нашим монархом?»
К счастью, бывший прусский король Фридрих-Вильгельм томился в нашем плену, где от него удалось добиться отречения от трона, причём сделано это было, скажем так, почти добровольно. Немалую роль сыграл тут Антон Антонович Скалон, по завершению этой миссии спешно приехавший в Цюрих. Здесь у него нашлось благодатное поле для деятельности: он наблюдал и за подковёрной борьбой на конгрессе, ежедневно докладывая мне, кто с кем встречался и что обещал, и за событиями в Париже, и, не в последнюю очередь, на поведением дипломатов соседних держав.
Да, ко всему прочему, суровой реальности добавляли интриги соседей. Франция активно угрожала всякими суровыми карами всем, кто вздумает войти в Северогерманский Союз. Забавно, но посланник Директории мосье Лагард вдруг обрядился в тогу защитника прав курфюрстов, при том, что еще год назад Париж и в грош не ставил ни самих немецких князей, ни неприкосновенность границ и суверенитет их недогосударств.
Впрочем, такой топорный подход оказался неэффективен, и мы всей русской миссией недоумевали, почему такой тонкий дипломат и проныра, как Талейран, не смог настропалить своих людей на более дееспособную линию поведения; все понимали, что курфюрсты — «хромые утки» и никто не собирается на них умирать, а следовательно — они обречены пасть в неравной борьбе с подступающими новыми временами.