Временное консульство существовало до начала 1801 года, и всё это время публика наивно полагала, что консулы между собою равны. Однако, когда конституцию VIII года, наконец-то, прочитали, выяснилось следующее: реальной полнотой власти обладает только консул-электор Сийес! Военный консул Жубер — это, по сути, надстройка над военным министром, нечто вроде Верховного главнокомандующего; а исполнительный консул Роже-Дюко есть покойный проводник воли консула-электора. Ну, то есть — Сийеса.
Так расстрига-аббат, к несказанному возмущению монархической Европы, стал главою Франции. Могло ли из этого получиться хоть что-нибудь хорошее?
Не думаю.
* — по республиканской традиции, военным нельзя было входить в Собрание Совета 500.
* * *
Попаданец в собственное прошлое исправляет одну-единственную ошибку, повлиявшую на всю жизнь.
https://author.today/work/398833
Глава 24
Известие о военном перевороте в Париже, несмотря на его очевидную ожидаемость, сильно выбило нас из колеи. Дел и так было невпроворот: Конгресс в Цюрихе достиг своего апогея. Кроме публичных заседаний и дискуссий, происходила постоянная подспудная работа, потребовавшая привлечения всех дипломатических сил, — мне даже пришлось отозвать из Мадрида Кутузова. Кроме того, потребовалось срочно затыкать дыру в Лондоне: после феерически коварного мистифицирования принца Уэльского, ставшего посмешищем всей Европы, госпожу Жеребцову пришлось спешно отозвать — слишком уж скандальным стало ее пребывание в столице Британии.
Ко всему прочему, в меня голова шла кругом: о чём бы я не думал, мысли постоянно возвращались к моей встрече с Софией и Аннет. Вновь и вновь я вспоминал ее адрес на улице Банхофштрассе, раздобытый для меня Скалоном, и не мог решиться ни поехать к ней, ни раз и навсегда выбросить, наконец, ее из головы. Дочь… Я так хотел, чтобы у меня была дочь. Я мечтал об этом еще в том, прежнем моём мире. И вот она, настоящая, живая, плоть от плоти, и совсем рядом со мной!
Днём было много проще гнать эти мысли прочь: бесконечная круговерть заседаний, раутов, встреч, совещаний и докладов позволяли мне на время забыть обо всём прочем. Но когда наступала ночь и я оставался наедине со своими мыслями, призраки прошлого всплывали в памяти, вновь и вновь растравляя давно вроде бы зажившие душевные раны.
И, понятное дело, недостаток сна самым негативным образом сказывался на моей дневной работоспособности.
Вот и сегодня, глядя на явившегося с утренним докладом статс-секретаря Сперанского, я с трудом понимал, что там вообще происходит. Мысли перекатывались в голове с натужным грохотом, как чугунные двухпудовые ядра по железным лоткам, и голос докладчика терялся за этим скрежетом вместе с нитью моих размышлений.