Герхард фон Блюхер слушал эту горячую речь в мрачном молчании.

— Ваши доводы понятны, экселенц, — с горечью произнёс он. — Мои офицеры, начитавшись брошюрок этого Коцебу, каждый день твердят то же самое, и теперь устроили мне бойкот!

— Они правы, — категорично заявил Штейн. — Германия просто не может, не имеет права упустить такой шанс! Все наши соседи, да что там — все европейские страны, не считая многострадальной Италии и маловразумительной Польши, давно уже объединились в своих естественных границах, и теперь пользуются своим преимуществом перед нами, откусывая то тут, то там? Маленькая Дания овладела Шлезвиг-Гольшейном, и через несколько поколений тамошние немцы будут уже датчанами. Франция заполучила весь левый берег Рейна — какая судьба ждет наших соотечественников там? Это не может далее продолжаться: мы должны что то делать. Подумать только — нас опередила даже Россия! Царь Александр набрался смелости и отменил крепостное право, до сих пор процветающее во многих немецких землях! Мы до сих пор самонадеянно считали русских варварами: теперь они смеются и уже нас называют рабовладельцами-варварами! Мы ужасно, безнадёжно отстаём! Именно поэтому, генерал, я всей душой поддержал устремления императора Александра реформировать нашу страну — не потому, что я так уж люблю русских, не потому, что мне нравится идея изменить королю, которому я когда-то присягал. Нет, всею душою я немец; но это не мешает мне понимать, что сейчас нам нужен такой правитель, как Александр Павлович Романофф!

Люхер слушал эту страстную речь с самым насупленным видом; и не успел Штейн закончить, как он тотчас же бросился возражать:

— А не кажется ли вам, что русский царь, сея ветер, закономерно пожинает бурю? Как это возможно, что всегда законопослушные немцы, грубо проигнорировав своих природных и законных государей — королей, герцогов, принцев — собрались на этот самый «Конгресс» что обращается напрямую к народу? Что такое этот «народ»? Сборище болванов, неспособных выбрать, с какой ноги вставать утром; как они могут чего-то там решать? Ведь именно такой якобинской риторикой мы и обратили против себя решительно все правительства, в том числе и французскую Директорию, или кто там у них сейчас… Народы, может быть, будут сочувствовать Германии; но армии-то подчиняются не народам, а правителям, и будут противодействовать нам всеми силами!

Выслушав его с бесстрастным видом, Штейн лишь пожал плечами.

— Так или иначе, жребий брошен. Бурю пожнёт теперь не русский царь — он всегда может попросту увести свои силы за Вислу — а наша несчастная Германия. По последним известиям, французы уже двинули на нас свои силы из Баварии и Пфальца; война теперь — решённое дело! И, если у нас не будет русской поддержки — мы обречены! Вы видели, как они воюют, не так ли? Уверен, если русский царь пришлёт нам Суворова с пятнадцатью тысячами войска, мы станем просто непобедимы: войска фельдмаршала увлекут наших флегматичных немцев в неудержимой, сметающей всё на пути атаке, так что даже безусловно сильные французские полки не смогут нам противостоять. Таковы настроения армии; мы готовы идти в бой за наши западные земли, за права немцев, но пусть нас ведет венценосный вождь, признанный всей Германией, а главное — признанный армией!