— Успокойся, Мария, не плачь! — накрыл ее руку своей, но она испуганно ее отдернула.

Сердце кольнула ледяная иголка. Но — заслужил, чего уж там.

— Как это все произошло? Расскажи, прошу.

Мария начала говорить не сразу. Может, думала, стоит ли мне, такому, рассказывать о любимых людях? А, может, потому что такое пережить еще раз, пусть даже в рассказе, — слишком тяжелая ноша. Говорила тихо.

— Когда на остров напали, мы не успели убежать в горы — никто не успел. Турки зашли не с моря, а с обратной стороны. Их лодки и корабли приплыли в бухту лишь тогда, когда уже загорелись первые дома в деревне. Мы все выскочили во двор. Отец был впереди, вооруженный кинжалом. Первый турок, вбежавший в ворота, выстрелил ему в грудь, а потом схватил нас. Потом я узнала, что, по их обычаю, кто первый возложит руку на свою пленницу, тот и становится ее хозяином. Он связал нас веревкой и, пока мы плакали и дрожали в углу, подошёл к телу отца, отрубил ему голову и отрезал уши. Эти уши, говорят, отправляли в бочках султану как доказательство победы над восставшими греками.

Здесь Мария не смогла продолжать. Но не из-за слез. Теперь им на смену пришли злоба и ненависть. И своим взглядом она передавала эту ненависть сейчас брату.

— Знай и запомни, Коста, что имя убийцы нашего отца — Барыш-ага…

— Как, как⁈

Я вскричал так, что Мария и Ясин одновременно вздрогнули и теперь со страхом смотрели на меня.

— Прости, прости… Я не ослышался? Ты сказала — Барыш-ага?

— Да.

«О, Господи!»

— Ты знаешь его? — вопрос Марии доносился издалека.

Думаю, что в следующие секунды, пока я размышлял, Мария справедливо боялась за мое психическое здоровье. Я улыбался в это время.

«Значит, Конька-Горбунка тебе не явили, бедненький! Эх ты… дурилка картонная! Мог бы уже понять и принять, что ты здесь не случайно. И если перед тобой закрыли одну дверь, не нужно больше в нее ломиться. Потому что тебе сразу же открывают другую. И, значит, прощай, Малика, прощай, царица, навсегда! Прощай! И здравствуй, сестра!»

— И живет он в пригороде на берегу Босфора? — спрашивая, я перестал улыбаться. И окончательно пришел в себя. Мария это поняла.

— Да!

— И у него есть сын, Селим-бей — такая же тварь из Измира, где прославился насилием над местными армянами?

— Да, он приезжал к отцу, — Мария не могла не нарадоваться моему воскрешению.

— Продолжай.

— Нас привезли на корабль, и меня с мамой привязали к пушке. Пленниц было так много, что на палубе яблоку некуда было упасть. Мне было 14, за меня рассчитывали получить много пиастров. Мать могли продать как служанку. А старшую сестрицу — ей было в тот момент полных двадцать лет, и, по мнению турок, ценности она уже не представляла — Барыш-ага хотел оставить себе как наложницу. Он овладел ею прямо на наших глазах. Сестра так кричала и сопротивлялась, что он разозлился и продал ее за пару пистолетов приплывшему с другого корабля албанцу. Через два дня, когда мы приближались к Константинийе, он со смехом нам рассказывал, что Алику пользовали всем кораблем, и она, не выдержав надругательств, бросилась в море и утопилась.