Я прижал пистолет к груди, сложив руки крест-накрест, как делал Фалилей, и плечом продавил тростниковый мат. Не поворачивая тела, чтобы не засветить пистолет, громко спросил:
— Барыш-ага?
Турок вскинулся.
— Кто ты, грязный бродяга? Как смеешь мне мешать? Как посмел залезть ко мне в сад?
Я шагнул боком и, разворачиваясь, взвёл курок. Быстро приблизился и, поддерживая левой рукой правую, нацелил ствол пистолета в живот этой скотине. Он замер, как кролик перед удавом.
— Стой, стой! — Барыш-ага сбросил оцепенение, прикрывая руками сердце и голову.
Не те места он пытался защитить! У меня были другие планы. С двух метров я выстрелил ему прямо в пах. Он повалился на молитвенный коврик, пронзительно завизжав. Я перехватил пистолет, как молоток. Разгоняя дым левой рукой, склонился над скрюченным в позе эмбриона стариком.
— Это тебе — за сестру! А это за мать! — я ударил тяжелой рукояткой его в висок, проламывая череп.
Тело задергалось в агонии. Кровь раскрашивала молитвенный коврик темными пятнами. «Красная акварель», — мелькнула и пропала мысль.
— А это за отца! — я выхватил из ножен бичак и отхватил ему ухо.
У меня есть, кому его подарить!
[1] Тюльпанный стиль — один из архитектурных стилей в Османской империи в XVIII веке.
Глава 14 Рог вина
Снова лодка скользила по глади Босфора. Солнце уже скрылось за горами. Из города послышался выстрел пушки, возвещавший о начале праздника, обещанного султаном народу.
Мы приближались к столице.
Ночная темень уже опустилась на Константинополь — внезапно, как всегда, в этих краях. И тут же загорелись огни, тысячи огней, превративших темные холмы в драгоценное ожерелье типа того, что я увидел на шее Нарышкиной. Подсвеченные светильниками цветные стекла, складывающиеся в слова молитвы из Корана, напоминали рубиновый фермуар. От него расходились жемчужными нитками белые фонарики, придававшие городу праздничный вид.
Я поймал себя на мысли, что буду скучать по Стамбулу. Иностранцы, приезжающие сюда за романтикой Востока, быстро меняют свое мнение: их отталкивает грязь и общее неустройство. Я же, напротив, уже находил в этом древнем городе на перекрестке цивилизаций свое очарование, которое нужно просто разглядеть.
Спенсер мне недавно сказал, что турки с болезненным любопытством постоянно расспрашивают приезжих из Европы об их впечатлениях и очень обижаются, когда слышат честный ответ. Но вновь и вновь интересуются, не обращая внимания на свою боль, будто все ждут, что, наконец-то, услышат желаемое.
— Я вижу в этих расспросах на грани самопожертвования их готовность к переменам. Турция желает измениться[1], — поделился со мной Эдмонд.