Я молчал, не поднимая глаз.

— Делаешь вид, что не знаешь, о каком дне идет речь? — по-своему истолковал мою временную немоту судья, в голосе которого слышалось раздражение. — Да ты пьян, проклятый гяур! Как ты посмел явиться ко мне в столь презренном виде?

Можно подумать, меня кто-то спрашивал! Но я не стал возражать судье, понимая, что стоит мне раскрыть рот, как все будет использовано против меня.

— Может, ты облегчишь нам нашу работу и признаешься? Вернешь украденное, проткнем тебе руку ножом и поводим в таком виде по городу.

Я молчал.

— Молчит, проклятый! — пожаловался судья начальнику стражи.

Как-то мне не улыбалось становиться калекой. Но что мне делать? Ничего на ум не приходило, как я не напрягался в полном отчаянии. Меня резко затошнило: вот будет номер, если я выдам фонтан на судью.

— Думаю, пара дней в гостях у Ибрагим-паши освежат твою память. Если будет запираться, разрешаю применить фалаку, — приказал кади начальнику. Он в обычной своей манере предпочитал скоростное решение дел.

Его слова меня озадачили. Зачем мне гостить у какого-то паши? Что за фалака?

Меня подняли на ноги. Один из стражников, к моему удивлению, забрав нож у начальника, сунул мне бичак за пояс и пояснил:

— Ты отправляешься в предварительное заключение в Хаписхане-и умуми, никто пока не может лишать тебя личного имущества.

Видя мое недоумение, он перевел мне на греческий это странное название:

— Общая тюрьма. Она расположена в бывшем дворце великого визиря Ибрагима-паши. Раньше в Константинополе зинданов было больше, чем лиц, имеющих право туда помещать злодеев. Но пять лет назад все изменилось: сейчас действует только одна тюрьма, куда мы и направляемся. На Ипподромной площади.

— Что такое фалака? — решился я прервать молчание, как только мы вышли на улицу. Я снова мог идти свободно.

— О, уверен, тебе понравится, — весело ощерился один из стражников.

«Господи! — взмолился я. — Только бы это не было пыткой иголками под ногти!»

Не знаю, почему из всех пыток на свете более всего меня страшила и вызывала панический ужас именно эта. Сравни ее со многими другими жесточайшими и настолько изощренными, что диву даешься человеческой извращенной фантазии, — выглядит как легкое щекотание. Но меня эта мысль совсем не успокаивала. Я знал: пригрози мне кто иголками, и я тут же выдам все и всех на свете, настолько велик был мой страх перед ней. Уж лучше пусть четвертуют или заживо зажарят в брюхе медного быка! Только не иголки!

Добрались мы быстро. Недалеко от входа торчал Египетский обелиск. Сам дворец имел четыре этажа, кроме одноэтажного входа. Сверху на него нахлобучили надстройку под крышей. Справа от узких ворот тянулся торговый ряд, накрытый шатким навесом и уродовавший общий вид.