— Обращайся! — весело повторил надзиратель и пошел вдоль каменной стены в поисках нового «терпилы».

Чертов вымогатель, чертовы воры! Я сжал зубы и сунул руку за пояс, обхватив рукоятку бичака. Прежний я, наверное, молча снес бы подобную несправедливость, но в теле Косты я стал настоящим бойцом. «Терпилой» не буду, не мечтайте.

Двинулся по двору, высматривая свою куртку. Искомое нашлось на плечах одного крепкого вида армянина. Вокруг него стояла кучка прихлебателей, включая избитого надзирателем. Плюгавый Табаки жаловался своему Шер-Хану на несправедливость охраны.

Я подошел и твёрдо взглянул прямо в наглые желтые глаза вора, на котором была моя вещь. Мне еще нужно было вернуть её Тиграну.

— Что? Чего надо? — уверенный в себе армянин нарывался. — Не дело, когда грек носит нашу одежду. Так что все честь по чести.

— Хлеб можешь оставить себе, но куртку верни, — ответил ему твердо.

— А если не верну, что тогда? Забрызгаешь меня слезами? — расхохотался этот мараз. Но тут же спал с лица.

— Яйца тебе отрежу, — я показал глазами на нож, который приставил к его паху.

Он сбросил куртку прямо на землю, отскочил в сторону и разразился потоком ругательств. Я подобрал куртку, спрятал нож и вернулся на место, где до этого спал.

Стоило обдумать все случившееся.

Положение у меня было хуже губернаторского. Да причем тут губернатор? Хуже, чем у меня-Спиридона в первый день попаданства. Как говорят греки, упавший дуб любой на дрова пустит. Я и есть тот самый упавший дуб, который менее чем через два дня будет подвергнут пыткам. Сумею я выдержать? Не оговорю себя, не в силах стерпеть муку? Да уж, нашел приключение на свою голову, погулял от души в грузинском квартале.

Хочешь — не хочешь, а поверишь в божье наказание. Никому не дано без последствий лишать жизни человека, пусть он и последний подонок, каковыми были и Никос, и Барыш-ага.

Напрасно я уверял себя, что моей рукой двигало провидение. И уж точно не стоило присваивать себе золото. Выходит, я стал таким же вором, как и те армяне, что недавно украли у меня куртку Тиграна. И теперь буду страдать за неправедное дело.

Боже, боже, я не виновен, я использовал и еще использую это золото негодяя на богоугодное дело. Освободил Фалилея! Разве спасение верующей в тебя души не есть искупление? И остаток золота рассчитываю потратить на спасение сестры и племянника. И разве это не по воле твоей, Господи?

Поймал себя на мысли, что торгуюсь с богом, словно еврей в субботу, подсовывающий себе под зад грелку, чтобы ехать на машине[1]. Следовало не роптать на судьбу, но думать, искать решение.