Я осекся. Опять в голову пришли уже упомянутые три тополя на Плющихе.

— С тем же успехом можете подхватить паланкин и идти сдаваться нашему общему «другу», начальнику стражи! — вздохнул Спенсер. — То-то он будет рад! Нет, Коста, здесь оставаться никак нельзя! Есть какое-нибудь решение?

— Надо идти в посольство! — меня выручил Цикалиоти. — Там переждем!

Я с надеждой посмотрел на Спенсера.

— Отличное решение! — одобрил идею студента Спенсер. — Туда никто не сунется. Я, тем временем, схожу в свое посольство, закончу все формальности с бумагами. А в полдень буду ждать вас с родными у Джузепино.

Теперь выдохнул не только я, но и вся компания. Спенсер откланялся. Мы опять подняли паланкин. Быстро зашагали, покидая пустую пристань.

— Цикалиоти! — окликнул я студента.

— Что? — не останавливаясь, спросил он меня, чуть повернув голову.

— Нам нужен Фонтон!

Цикалиоти, выслушав меня, задумался, некоторое время шел, развернувшись ко мне вполоборота.

— Страшно, конечно! — признался он, наконец. — Но, наверное, ты прав. Это — единственный, а, значит, самый лучший вариант!

К посольству шли, как на Голгофу. В ожидании неизбежного разноса.

Спустились в полуподвал к Фонтону, оставив паланкин во дворе, а Фалилея — на страже. Резидент ждал нас в своем кабинете-спальне, нервно прохаживаясь по комнате и похлопывая перчатками по открытой ладони левой руки. Уже полностью одетый, несмотря на раннее утро.

Уставился на нас неодобрительно. С какой-то даже грустью и яростью в глазах. Больших талантов человек, губит он себя на работе дипломатической. Мог бы на театральных подмостках блистать.

— Ваше преподобие, — он обратился к отцу Варфоломею, не обращая внимания на наше переминание у порога, — вы же иеромонах!

Вот это номер! А я и не знал! Все «батюшка» да «отче»! Неловко-то как вышло!

— Что за маскарад вы устроили? Где ваша ряса? Разве не принято считать в нашей церкви, одеяние ваше — ваше покаяние?

— Мой грех — мне и отмаливать. Епитимью на себя наложу строжайшую, — вздохнул батюшка и пояснил. — Ряса под рубахой.

— Вот вам зеркало и расческа — приводите голову в порядок. А пока эта парочка мне попробует объяснить, куда вы все исчезли на ночь накануне важнейшего дня, к которому мы шли больше месяца. Надеюсь, вы мне сейчас все растолкуете, и непонятное мне мое томление растает, как утренняя дымка над Босфором.

«Томление» не то что не растаяло — оно в бурю и громы превращалось по мере моего рассказа. Студент благоразумно помалкивал.

— Я правильно понял? — решил уточнить Фонтон тихим, но страшным голосом. — Вы и Спенсера в это дело втянули?