Я повернул голову к земле. Опять открыл глаза.

«Мать сыра земля. Грязная какая! Неровная. И почему так много стеблей соломы⁈ Лужица. На мочу похоже по запаху. Запах! Я чувствую запах!»

Мимо пронеслись грязные голые детские пятки. Потом мужские ноги в сапогах.

«Прямо скажем, пока не впечатляет!»

Я взглянул наверх. Отшатнулся. На меня с любопытством взирала длинноухая ослиная морда. Тут же чья-то рука дернула осла за шею. Тот послушно двинулся, открыв мне обзор. Полукруглая арка. Кирпич. Грязь.

«Очень странно. Совсем не так я все это себе представлял!»

Сделав усилие, присел. Голова безвольно повисла. Потянул руку к голове. Запекшаяся кровь.

«Ну, хоть не хлещет! Стоп! Откуда копна волос? На тот свет — с кудрями до плеч, как в 18? Я же лысый последние лет пять!»

Попытался встать. Что-то звякнуло под животом. Сунул руку. На ощупь кожаный мешочек. Достал. Так и есть. Открыл. Какие-то неведомые мне монеты, золотые, одна, вроде, похожа на английский соверен.

«А говорили, что в гробу и в саване карманов нет! — подумал, перебирая монеты грязными пальцами. — Это что: плата за проход?»

В следующую секунду я застыл. Перестал заниматься монетами. Вернул мешок на место. В ушах перестало шуметь. Слух вернулся. И то, что «докладывали» мои уши, меня совсем не устраивало.

«Это же муэдзин поёт⁈»

Я напрягся. Ошибки быть не могло. Муэдзин. Посмотрел на цепочку людей, двигавшихся мимо меня к свету и не обращавших на меня никакого внимания. Прислушался.

«Я их понимаю! И это очень плохо! Потому что они говорят на турецком!»

Я взвыл.

'Да вы что — издеваетесь⁈ Вы меня ко входу в мусульманский рай забросили, что ли⁈ Господи, за что⁈ Еще этот осел… Нет, нет, нет…"

Я сделал усилие, цепляясь за грязную стенку поднялся на ноги, чуть постоял согнувшись, ожидая, пока перестанет кружиться голова. Поменяв руки, развернулся к свету. Перебирая рукой по стене, на полусогнутых ногах поплелся к выходу из-под арки. Наконец, дошел. Осторожно выглянул.

Увиденное ошарашило. Страшно влиться в бредущую толпу разряженных, как на карнавал, людей, словно сбежавших из погорелого театра. Смуглые, черные, белокожие. Облаченные в безумную смесь всех стилей и фасонов, словно из костюмерной голливудского исторического блокбастера. Бордовые фески. Белые, бело-голубые и зеленые тюрбаны. Колпаки, малахаи, тюбетейки. Зонтики, прикрывающие женщин, закутанных в кисею и кашемир так, что видны лишь глаза.

Это разноцветье то и дело рассекали черные тени оборванцев-мальчишек. Неторопливо шествовал важный господин во вполне европейском платье, окруженный троицей гордо вышагивающих усачей в странных белых юбках и с большими кривыми кинжалами за широкими красными кушаками. Им уступали дорогу и похожие на армян бородатые мужики в халатах-накидках без рукавов, и узнаваемые греческие попы в расшитых рясах, и смуглые молодцы в кавказских черкесках, вооруженных кинжалами и саблями в богатых ножнах…