Я вышел из кабинета и нашёл мастерскую.

Это оказалась не очень большая комната с полукруглым стеклянным эркером. Она была заполнена ярким предполуденным светом, а из мебели там имелся только мольберт с холстом, на котором изображался город.

Если точнее, это был даже не мольберт, а громадная реечная конструкция с рычажками, позволяющими двигать картину вверх или вниз. Картина имела метра два в высоту и столько же в ширину.

Я долго её разглядывал, пребывая в недоумении.

Да, город имел некоторое сходство с областным центром, где я окончил свой институт. Угадывались панельные новостройки и машины на улицах. Но это не походило на рисунок с натуры — скорее уж, на фантазию по мотивам. Или на попытку сделать иллюстрацию с чьих-то слов.

Картина, насколько я мог судить, была написана тушью — достаточно выразительная, но схематичная, чёрно-белая, без особых полутонов. И лишь редкими вкраплениями присутствовал цвет, опять же лиловый — так была окрашена легковушка, похожая на старую «волгу», едущая по улице, а также полоска неба над горизонтом, поздневечерняя.

Краска местами смазалась и поблёкла, из-за чего казалось, что полотно заляпано. Дед не соврал и тут — картина была испорчена, непригодна для перехода. Сколько я ни всматривался в неё, не чувствовал ни малейшего отклика.

В мастерскую заглянул Флендрик и без приязни сообщил мне:

— Хозяин пришёл в себя. Просит вас зайти.

Дед всё так же лежал в гостиной на первом этаже, которая временно выполняла функцию спальни. Он был укрыт одеялом. Лицо осунулась, глаза глубоко запали, а кожа выглядела землистой.

При моём появлении он не выказал особых эмоций. Произнёс ровно:

— Здравствуйте, Вячеслав. Как у вас дела? Самочувствие?

— Спасибо, — сказал я. — Вроде бы оклемался, усваиваю язык. Смотрел вашу мастерскую и кабинет. Прочёл ту бумагу, что вы оставили.

— Но пока не подписали, насколько я понимаю?

— Нет. А вы, может, передумали, за эти два дня? Больше не хотите таких наследников? Ну, значит, повезло вам.

Он бледно усмехнулся:

— Не передумал. Вылазка к вам была правильным решением. Я не зря потратил последние крохи дара. Не помер даже от лихорадки, как видите… Но, если откровенно, сейчас я чувствую лишь апатию. Злость — и та притупилась…

— Слушайте, — сказал я, — у вас же тут есть полиция? Почему вы с ней не связались, если уверены, что вам незаконно подтёрли память? Раз уж у вас теперь появились конкретные подозрения.

— Но нет доказательств. Запись в альбоме никто не примет всерьёз, тем более — полвека спустя. Отсутствует состав преступления, есть только фантазии сумасшедшего старика — так решит любой здравомыслящий полицейский…