— Сейчас будет немного больно, — предупредил я почти что вежливо. — Я начну с единицы. По шкале от одного до десяти.

Я мысленно повернул невидимый регулятор. Всего на градус.

Мышцы на плече Киогара напряглись, как струны. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Глаза округлились от удивления — не от силы боли, а от ее природы.

Это не было похоже на удар или порез. Это было похоже на то, что кто-то воткнул ему в нерв раскаленную иглу и оставил ее там, заставив боль пульсировать с каждым ударом сердца.

— Где обычно тусуется Лемиан, когда не на своем корабле? — спросил я спокойно. — А что насчет Родрика?

Он сжал зубы на тряпке, смотря на меня с ненавистью. Я вздохнул.

— Два.

И повернул регулятор.

Киогар затрясся. По его виску заструился пот. Зрачки расширились, вбирая тусклый свет сарая. Хрип стал громче.

Боль теперь билась в его теле волнами, от плеча растекаясь по груди и спине. Он попытался вырваться, но наручники и паралич Маски держали его мертвой хваткой.

— Их привычки, слабости, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Говори, и это прекратится.

В ответ — лишь яростное, бессмысленное мычание. Упрямый.

— Три.

Его тело выгнулось дугой, пятки забили по гнилому полу, поднимая облачко пыли. Из-под век выступили слезы, смешиваясь с потом. Он закатил глаза, и я увидел в них уже не только ненависть, но и первый, крошечный проблеск животного ужаса. Тело начинало предавать его, реагируя помимо воли.

— Четыре, — продолжил я, не став задавать никаких вопросов.

Он закричал. Глухо, приглушенно, но это был уже настоящий, непритворный крик. Слюна проступила сквозь тряпку, потекая по щеке.

Все его существо сосредоточилось на этом одном, всепоглощающем чувстве. Мир для него сузился до боли, которую я держал в своей руке, как поводок.

— Его распорядок дня, черт возьми! — мои пальцы все еще лежали на его плече, передавая в его тело эту ужасающую симфонию страдания. — Во сколько он просыпается? Где пьет? С кем спит? Один ли?

Киогар судорожно замотал головой, пытаясь вырвать лицо из моей тени. Его дыхание стало частым и поверхностным, свистящим через нос.

— Пять.

Он взвыл. Звук был таким отчаянным, что Ярана невольно отпрянула от двери, ее каменная маска на мгновение дрогнула. Даже Силар, видавший виды, хмуро сдвинул брови.

Тело Киогара билось в немой агонии, его мышцы свело так, что казалось, они вот-вот порвутся. Боль была теперь везде. В костях, в зубах, за глазными яблоками. Она не оставляла места для мыслей, для гордости, для братской верности.

— Шесть, — сказал я безжалостно, и мой палец легонько пошевелился, нащупывая новый пучок нервов.