— А потом выйдешь и скажешь хозяйке, что твой гость вдруг посмотрел на часы, вспомнил о каком-то неотложном деле, стремительно собрался и вылетел в окно. Скажешь, что подробностей ты не знаешь. И, разумеется, никому ни слова о том, что здесь было.

— Хорошо, — ее голос был тихим, но твердым. Потом она посмотрела на меня с внезапной, жгучей надеждой. — А вы… вы их уничтожите? Всех их?

В ее вопросе звучала не просьба, а требование. Месть.

— У них большие проблемы, — ответил я уклончиво, но она, кажется, увидела в моих глазах то, что хотела. Ее губы дрогнули в подобии улыбки, больше похожей на оскал.

— Тогда я всё сделаю.

Я грубо замотал тело Родрика в окровавленную простыню, подобрал разбросанную по комнате одежду и его артефактный пояс, и, выбравшись в окно, устремился обратно к краю Руин.

Допрос Родрика оказался куда сложнее. Он очнулся злой, собранный и молчаливый. Даже когда я показал ему бесчувственное тело Киогара, в его глазах лишь мелькнуло презрение к слабости товарища, но не страх за себя.

Два часа мы бились о каменную стену его упрямства. Даже доведенная до десятки боль его не пронимала, он лишь скрипел зубами и то и дело отключался, но продолжал молчать.

Силар предлагал более радикальные методы, но я понимал — сломать его физически можно, но это отнимет время, которое у нас на исходе. Нужно было найти его личный, уникальный предел.

Я устало провел рукой по лицу, делая вид, что мы в тупике. Потом посмотрел на него с feigned скучающим видом.

— Знаешь, Родрик, я устал. Мы играем в эти игры, а у меня другие планы на вечер. Признаюсь тебе честно, то, что я собираюсь сделать, мне, как мужчине, будет очень неприятно. Не настолько неприятно как тебе, конечно, но трогать другого мужика за член — это не то, чем я хотел бы заниматься. Поэтому в процессе я буду очень зол и не смогу нормально контролировать ману. Так что могу случайно активировать максимальную силу боли, а еще, возможно, схвачу как-нибудь неудачно, сожму слишком сильно или еще чего. И даже так, когда все закончится, я уже не буду чувствовать себя настолько же гетеросексуальным, как раньше, и от этого разозлюсь еще больше. Может быть даже отстрелю тебе член к чертям. Так что я в последний раз тебе предлагаю: расскажи, что знаешь, потому что в противном случае о последствиях будем сожалеть мы оба.

Впервые за все время его уверенность дрогнула. Не страх смерти, не страх боли вообще — а страх конкретной, унизительной, кастрирующей агонии. Его взгляд метнулся к моим рукам, к его собственному паху.

Горло сжалось. Он был пиратом, капитаном, мужиком, сука! И такая перспектива не могла его не ужасать.