Местный ездок лёг на свою узкую салазку. Я устроился на нашу, вцепился в перекладину и мысленно простился с целыми коленями.

— Федя не умирать, — сказала Моана.

— Постараюсь. Но обещать не могу.

Толкнули.

Местный ушёл первым — легко, ловко, будто родился на склоне. Моя русская конструкция сперва тряслась, как телега на мостовой, потом вылетело на траву и салазки рванули вниз.

Ветер ударил в лицо, цилиндр дёрнулся на ремешке. Внизу коровы решили, что ну его нахрен, и шарахнулись кто куда. Дети визжали. Я тоже, но делал вид, что так и было задумано.

Местный пришёл чуть раньше, зато я проехал немного дальше и остановился в кусте.

Живой. Почти целый.

Поднялся, вытряхнул листья из рукава и поклонился.

— Ничья! У него опыт, у меня железо и отвага. Победила дружба!

Толпа ответила одобрительными криками.

Вскоре под шумок появился Камеамеа. За ним тянулись приближённые, мастера и Джон Янг. Англичанин улыбался с таким видом, будто салазки уже проехали по его пальцам.

Моана объяснила:

— Местная хорошо. Русская быстро. Железо делает сильнее.

Камеамеа потрогал полозья, посмотрел на склон и показал на себя. Вот тут мне стало нехорошо.

Все-таки конструкция не совсем проверенная. Угробить короля, от которого зависят коровы, торговля и межгосударственные отношения на высочайшем уровне — совсем другой уровень преступления против государственных интересов.

Сделав умное лицо, показал ему склон поменьше. Камеамеа в ответ показал на склон побольше. Очистили путь. Отогнали детей. Коровы, смекнув, чем пахнет, ушли сами. Умные животные.

Король сел в салазки. Я показал, как держаться. Моана что-то сказала быстро и сердито — кажется, сразу нам обоим. Пара здоровенных, как быки, приближенных толкнули его с разгона.

Камеамеа понёсся вниз. Салазки летели, толпа ревела, дети всё равно бежали сбоку, хотя их только что отгоняли. Внизу король врезался в мягкий куст, салазки упали на бок. Моё сердце ухнуло в пропасть, но тут он поднялся, весь в листьях и так расхохотался, что вся толпа разразилась криками. К нему подбежали, окружили. Молодые гавайцы уже щупали железные полозья, спорили, кто поедет следующим, и смотрели на салазки, как матрос смотрит на полную бочку рома: с любовью, нежностью и готовностью погибнуть ради любви.

Тут я решил, что самое время напомнить ему насчет дерева на доску.

— Моана, скажи его величеству, что мне нужно будет это самое «вили-вили» для его королевской доски.

Моана перевела. Король радушно махнул рукой в сторону ближайшей рощи.

— Камеамеа хочет показать дерево. Для доски.

Вот и славно. Отправились прогуляться в лесок. С нами пошли Моана, Ефимка, Макар Ратманов, несколько гавайцев и Джон Янг. Англичанин постоянно болтался радом, как тень от неприятной мысли. Улыбался мне вежливо, но как-то неискренне.