Гаваец сказал что-то коротко. Один из местных рядом попытался перевести жестами. Не получилось. Тогда сам крупный гаваец показал на свою украшенную доску, потом — на мою, затем на волны.
«Хочет покататься» — понял я. И широко улыбнулся.
— Да бери. Мне не жалко!
Гаваец взял мою доску, пошел к океану. И толпа взревела от восторга.
Глава 4
Итак, мужик с моей доской отправился к кромке прибоя, а мне подали его доску.
Эх и тяжёлая, зараза! Нет, доска оказалась одно загляденье, — гладкая, красивая — но такая увесистая, — жуть! Взял я её под мышку и чуть не присел. Но, как говорится, в жизни надо все попробовать. И вот граф Федя шлепает по мокрому песку, волоча за собой здоровенную длинную дуру.
Гаваец пошёл в воду первым. За нами потянулись и другие местные серферы. Все с интересом наблюдали за тем, как их соотечественник будет кататься на заморском чуде-юде.
Поначалу дело у толстого чувака не пошло. Неудивительно — моя доска радикально отличалась от его дубины. Она резче подхватывалась, быстрее отвечала на перенос веса. А плавники держали хвост там, где абориген привык к свободному сносу.
Первую волну он поймал хорошо. Встал — и доска ушла в сторону не по его ожиданию. Чернокожий гигант зашатался, почти удержался… но всё-таки рухнул в пену.
Толпа ахнула. Кто-то начал смеяться и тут же подавился. Я, сидя поперек на его доске, успокаивающе поднял руки: мол, всё нормально. Фигли ты хотел? Новая доска — новые правила.
Потом попробовал сам. Будем считать, теперь моя очередь выглядеть идиотом.
Ну что сказать? Все получилось ровно так, как я и ожидал. Его доска разгонялась медленно, шла прямо и величественно, как линкор на параде, и так же плохо поворачивала. Попробовал по привычке уйти вдоль волны— не тут-то было: нос задрался, хвост понесло. Доска будто заупрямилась: «А тебе точно туда надо?»
Едва удержался, но не упал. Берег радостно загудел.
Со второй попытки пошло лучше. А вот у гавайца все что-то не ладилось. Когда я добрался до мелководья, он уже ждал с моей доской. И смотрел так… выжидающе. А переводчика-то нет! Только руки, ноги и всемирный язык падения мордой в воду.
Показал ему ступни. Изобразил: не вскакивать, а подниматься мягко. Вес — чуть назад. Ноги шире, корпус ниже. Доску не давить, а вести. Чтобы разрядить обстановку, изобразил собственное падение, развёл руками и сделал лицо: мол, все падают.
Гаваец вдруг расхохотался, хлопнул меня по плечу. В толпе тоже пошли одобрительные толки. Ну, значит, пока что меня не будут забивать досками.
Он снова пошёл на волну. Встал мягче, не дёргался, дал доске идти. Её всё равно резко повело, но он присел, поймал хвост, перенёс вес — и прошёл до пены.