Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.

Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.

— Наши вы? — крикнул он хрипло.

— Русские! — ответили с борта.

Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.

Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.

Лисянский приказал дать им водки и горячего.

— Где Баранов? — спросил он сразу. — Что с Ситкой?

Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:

— Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.

Лисянский сжал губы.

— Когда?

— Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.

Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.

— Рассказывай по порядку, — приказал капитан.

Промышленник снял шапку, помял её в руках.

— По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.

Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.

— День был обыкновенный, — начал рыжий. — Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.

— Сколько их было? — спросил Ратманов.

— Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.

Я отметил это сразу.

Не набег. Подготовленная работа.

— Бабы вниз побежали, — продолжил промышленник. — Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.

Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.

— Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.

— Какой Михайла? — спросил я.

Промышленник сплюнул за борт.

— Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.