В каюте похолодало. Крузенштерн выпрямился, а в его взгляде появилось столько льда, что мы могли бы утопить им с десяток Титаников.

— Фёдор Иванович, — голос его стал тихим и опасным. — Вы забываетесь! Юрий Федорович — безупречный офицер и мой товарищ. Если он выбрал этот шлюп, значит, на то были веские причины, скрытые от вашего… сухопутного взора. Флот — это не мясная лавка, где каждый пытается обвесить ближнего. Здесь правит честь!

Глядя на его железобетонную немецкую физиономию, я все понял. У флотских тут — лютая круговая порука. Для них признать, что коллега либо лох, которого развели английские маклеры, либо «в доле» — это как признаться в дезертирстве. Покрывают друг друга, горой стоят за своих против «сухопутных».

«Ну да, ну да, конечно же, — подумал я. — Такие все вокруг высокоморальные, куда деваться. Корпоративная солидарность во всей красе. Своих не сдаем, даже если идем ко дну на дырявом корыте».

— Ладно, честь так честь, — буркнул я, отходя.

Но желание разобраться никуда не делось. И я решил спуститься в трюм, проверить, как там поживает наш «честный» шпангоут.

В трюме воняло так, будто здесь сдохла целая цивилизация и её забыли вынести. Фонарь выхватывал из темноты потеки воды, сочащиеся сквозь пазы. Я подошел к борту и начал осмотр «активов».

Сразу стала видна разница между двумя кораблями. На «Неве» ребра — шпангоуты — стояли часто, как штрих-код на пачке сигарет. Здесь же… Ну, если это ребра, то у нашей «Надежды» явная анорексия. Они стояли так редко, словно строители считали каждую лишнюю доску личным оскорблением.

Достав нож, я и ковырнул дерево чуть выше ватерлинии. Слой свежей краски отвалился, обнажив темную, склизкую субстанцию. Лезвие глубоко ушло в гнилушку, даже не пискнув.

Даааа…. Кораблик прям — новье. Не бит, не крашен, пробег по Темзе — пятьсот миль, бабушка в церковь по воскресеньям плавала. Похоже, экспедицию не просто кинули! Нам впарили музейный экспонат времен очаковских и покорения Крыма, слегка подшаманенный краской.

Вдруг сквозь шум бури я услышал голоса. Зайдя за штабель ящиков и бочек, увидел приказчика Шемелина, отчаянно пытавшимся спасти от сырости какие-то тюки,. полосового железа. Рядом мрачно переговаривалась о чем-то группа суровых, заросших бородами мужиков.

Это были промышленные люди Российско-Американской компании: Воробьев, Монаков, Андреев, Зорин и Новоселов — тертые жизнью сибиряки, не раз бывавшие на Камчатке и в русских колониях. Взирая на казенное имущество, особенно — на полосовое железо, лежавшее в самом низу, матерились так, что крысы притихли.