— Пей, Эла, — еще раз повторил он и вложил в мою ладонь открытую флягу, накрывая ее моими пальцами.

«Он не знает, как правильно сократить мое имя. Настоящее имя…»

— Эля, — шепотом произнесла я такое похожее, но кажущееся здесь чужим сокращение. Харакаш молча кивнул, дождавшись, пока я сама сожму пальцы, и отпустил мою руку. Переставил тарелку на другой сундук и сел на освободившееся место.

— Ну? Мне надо тебя поить? — В его голосе слышалась насмешка, и я нахмурилась, чувствуя зарождающийся в глубине гнев.

«Почему он смеется надо мной? Почему он мне приказывает? Мне что, мало одной твари, которая теперь будет дергать меня, как безвольную куклу, заставляя делать все, чего я не хочу?!»

Островитянин выдержал мой долгий взгляд, а потом перехватил руку, не давая мне бросить флягу в дальний конец шатра.

— Этот напиток привозят для меня из дома, Эля. Он крепкий, он неприятный на вкус в первые разы, но это то, что тебе нужно сейчас. Поверь мне, я понимаю, что ты чувствуешь. — Он снова разжал пальцы. Моя злость выходила, превращаясь в соленые дорожки на щеках. Я всхлипнула и резко приложилась к пахнущему терпкими, горькими травами горлышку фляжки.

Три долгих глотка — уже после первого мне казалось, что внутри меня полыхает маленькое солнце, а язык онемел от горечи — я сделала, прежде чем оторваться от фляги и, судорожно вздохнув, протянуть сосуд обратно Харакашу.

Вздох, второй, третий, прямо возле моего шатра Альвин вдруг затянул разудалую и, судя по подхватывающим голосам, весьма популярную в народе песню, и вдруг я поняла, что больше так не могу.

Мастер меча ловким движением сдернул с кровати одеяло и завернул меня в него прямо поверх доспехов, с головой, только стянув шлем. Я уткнулась лицом в шерстяное пончо и зарыдала в голос, пытаясь через собственный вой объяснить, что я не хотела убивать комтура, что я в этом не виновата, я не убийца, я просто хочу семью, чтобы отец и мать снова были вместе, чтобы мы были счастливы и что нельзя меня за это винить…

Харакаш молча кивал в такт моим словам, покачивая и обнимая меня за плечи одной рукой, а второй — гладя по прикрытой батватом голове.

Я рассказывала островитянину про свой дом, про маму, про то, как много она для меня делала, про то, как нам жилось без отца и как мама до сих пор его любит. Про самые вкусные в мире пирожки с щавелем и выпускное платье, которое мама перешила из своего вечернего под меня. Про те вещи, которые остались там, далеко от меня, и которые я хочу вернуть больше всего на свете. Про наш договор с божеством и про ее клятву перенести мою мать сюда, вернуть ей молодость.