— Спасибо, Володя, — искренне поблагодарил я, скидывая одеяло, в которое кутался. — Теперь я точно дойду куда надо.

— Если злые фрицы не помешают! — без прежнего веселья сказал Валуев, улыбаясь только кончиками губ. — И чего они так переполошились? Ну, подумаешь, какой–то шпион сбежал!

— Мое отсутствие вообще могли не заметить — после авианалёта им явно не до меня было! — добавил я, облачившись в теплую одежду, пахнущую махоркой и почему–то сеном, словно Кожин нашел ее на сеновале. Сапоги я предусмотрительно убрал в мешок — не выбрасывать же сшитую по мерке роскошную обувь.

— Да и сам авиаудар вряд ли мог повлиять на активность патрулей, — задумчиво сказал Альбиков. — Мне кажется, что вся эта нездоровая движуха — не из–за нас.

— Ты думаешь, что немцы кого–то еще ловят? Русских диверсантов, про которых мы не знаем? — предположил я. — Володь, ты в Смоленске с самого начала оккупации — видел еще кого–то из наших?

— В первый день в городе оставалось несколько десятков разрозненных подразделений, численностью до тридцати человек, — ответил Кожин. — Но к вечеру большинство из них прорвались с боем на южном фасе окружения, где завеса фрицев не такая плотная. К тому моменту, как ты с Артамоновым меня нашел, в Смоленске оставались еще десятки красноармейцев. Но активными были только бойцы разведроты Мишанина. Остальные предпочитали потихоньку выбираться к своим, не вступая в перестрелки с врагом.

— Ловят не конкретно нас, а абстрактных русских диверсантов, пустивших немчуре много крови. Но нам от этого не легче! — сказал Валуев. — Выступаем прямо сейчас, чтобы успеть до рассвета уйти подальше.

Петя перевернул ржавое ведро, тщательно затоптал последние тлеющие угольки, и мы, один за другим, выбрались на поверхность.

Воздух снаружи был сухим и морозным. После спертой атмосферы подвала он казался невероятно чистым и «вкусным». Небо было безоблачным, усеянным мириадами звезд. Тонкий серпик «старого» месяца висел низко над горизонтом, заливая мир призрачным, синевато–белым светом — каждый дом, каждое дерево отбрасывали резкую, черную тень. Эта неестественная, яркая картинка показалась мне страшнее кромешной тьмы.

Мы двинулись цепочкой, поддерживая дистанцию в десять–пятнадцать шагов. Впереди бесшумно скользил Альбиков. За топал шел Кожин, несущий пулемет «МГ–34». Потом шел я, с «МП–40», похожий, в своей папахе и тулупе, на классическое изображение советского партизана с плаката (только без бороды). Замыкал шествие Валуев, напоминая своей мощной фигурой вставшего на задние лапы медведя.