Я, задыхаясь, из последних сил попытался отползти — вслепую — реальность плыла и ускользала, но даже не смог перевернуться со спины на живот — мешал висевший на шее автомат. Потом наступила тишина, и оружие с меня сняли, включая «Парабеллум» из кобуры. Проморгавшись, я увидел, что вокруг меня стоят немцы. Много — почти два десятка. Молодой часовой азартно рассказывал, как заподозрил подвох и проявил бдительность. Из группы офицеров вышел майор в накинутой на плечи шинели. Его лицо, показавшееся мне знакомым, было осунувшимся, с темными кругами под глазами, но взгляд оставался острым и внимательным. Он молча осмотрел меня, потом окинул взглядом место перестрелки.
— Так–так… Волк в овечьей шкуре… — тихо произнес он и вдруг рявкнул: — Взять!
Глава 11
Глава 11
17 декабря 1941 года
Раннее утро до рассвета
С меня сорвали пояс с кобурой и автомат. А потом бесцеремонно, схватив за руки, потащили волоком по грязно–серой корке утоптанного снега, окончательно превращая шинель в убогое рубище. В этот момент мне показалось, что стало гораздо холодней — ледяной воздух резал легкие, словно лезвия ножей. Лучи фонариков метались вокруг, как взбесившиеся светлячки. Я изо всех сил вырывался и орал во всю глотку:
— Вы с ума сошли, тупые уроды! Я лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной! Вам голову оторвут за такое обращение с офицером! Я требую немедленно позвать командира части! Я подам на вас рапорт!
В ответ последовало несколько пинков сапогами. Били, не особо разбирая, куда придется. И, конечно, угодили по ране в боку. Острая боль разлилась по всему телу, перехватывая дыхание. Я захрипел, мгновенно обмякнув.
Один из сопровождающих, мелкий плюгавый паренек с плоским, как лопата, лицом, врезав мне прикладом в солнечное сплетение, прошипел:
— Еще одно слово, русская свинья, и я проверю, насколько крепки у тебя зубы!
От последнего удара я откровенно «поплыл». Сквозь пелену перед глазами успел заметить, что меня затаскивают в то самое трехэтажное здание, где разместился какой–то штаб. Это был явно дореволюционный доходный дом, построенный с претензией на роскошь: высокий цоколь, широкие окна, массивная дубовая дверь, а внутри лепные карнизы и пилястры.
По длинной парадной лестнице мое бездыханное тело, подхватив в восемь рук за руки и ноги, понесли на второй этаж. Здесь почему–то несло резким химическим запахом проявителя для фотопленок. Путь был недолог — меня внесли в бывшую квартиру, стены которой украшали бледные акварели с видами Смоленска в легких светлых рамках, и усадили на «венский» стул с причудливо изогнутыми ножками.