— Согласен, Петя!
Валуев облегченно выдохнул.
— Парни, только не геройствуйте напрасно! — сказал Кожин. — Если что не так — отбой. Сразу возвращайтесь.
— Не волнуйся, Володя, мы — сама осторожность! — Альбиков встал. Его движения были удивительно спокойными. — Если не вернемся на рассвете — уходите из этого подвала.
Хуршед и Петя проверили оружие, попрыгали, проверяясь на стук и бряк, и бесшумно выскользнули в темноту декабрьской ночи. Володя тяжело поднялся, подошел к двери, зачем–то прислушался, затем задвинул засов и подкинул щепок в наш «очаг».
Я сел, подтянул к себе новый трофей, снял с «МП–40» крышку ствольной коробки и начал методично, старательно счищать нагар, чтобы не повторилась история с его предшественником. Кожин занял место Альбикова у входа, прислонился спиной к стене и закрыл глаза, но по дрожащим векам было видно, что он не спит. До рассвета оставалось около четырех часов, и он должен был принести нам либо ответы, либо окончательную погибель.
Глава 17
Глава 17
18 декабря 1941 года
Утро
Время ожидания в ледяном подвале тянулось мучительно медленно. Мы с Володей договорились нести поочередную вахту — один дремлет на стопке досок у «очага», второй охраняет, прислонившись к стене у двери,вслушиваясь в мир за толстыми каменными стенами. Каждый резкий звук снаружи заставлял внутренне сжиматься, руки сами тянулись к оружию.
Костерок грел лишь в радиусе метра от себя, за пределами этого круга холод пробирался к телу даже через толстый слой войлока на валенках и тяжелый полушубок. Я, сидя у входа с автоматом на коленях, ежился, пытаясь сохранить остатки тепла, и думал о Пете и Хуршеде. Как они там? В лабиринте занесенных снегом улиц и дворов, с рыскающими вокруг нервными патрулями на мотоциклах и бронетранспортерах. Шансы вернуться казались призрачными. Мысль о том, что они уже могли лежать в каком–нибудь сугробе с пулей в голове, вызывала почти физическую боль.
Около семи утра я выглянул наружу — ночь отступала, уступая место хмурому, зимнему рассвету. Небо на востоке из черного превратилось в бледно–серое, с тонкой розовой полоской восходящего солнца. Вокруг железнодорожных путей было пустынно.
— Светает? — спросил Кожин, приоткрыв веки. Его лицо в полумгле казалось осунувшимся, землистым, тени под глазами легли глубокими фиолетовыми синяками. Он сел на «ложе» из досок и потер ладонью грудь, где красовался чудовищный синяк.
— Да, — кивнул я. — Знаешь, Володя, я всегда ненавидел раннее зимнее утро… Вроде бы только что закончилась ночь, а уже пора вылезать из теплой постели и топать на работу.