Он протянул мне горячую банку и ложку. Пар от тушенки ударил в лицо, и в этом простом, земном запахе было что-то невероятно живительное. Я взял банку, и впервые за этот бесконечный день почувствовал не боль и ненависть, а голод. Настоящий, звериный голод человека, который хочет жить и идти дальше.
Глава 15
Глава 15
17 декабря 1941 года
Ночь
Поев и выпив холодного чая из фляжки, я немного «отмяк» — бок перестало жечь огнем, лишь слегка саднили многочисленные ушибы.
— Оклемался, пионер? — заботливо спросил Валуев. — Вижу — порозовел… Давай я тебя осмотрю, скидывай одёжку!
Я скинул шинель, пропитанную замерзшей грязью, расстегнул мундир и задрал нижнюю рубаху.
— Ну, рана не открылась, рубец выглядит зажившим! — подсвечивая себе электрическим фонариком, объявил «вердикт» Петя. — Хотя, конечно, тут такой жуткий синячище, словно ты под поезд угодил! Может быть и внутреннее кровотечение, но ты, вроде, бодрячком пока, пульс нормальный, бледность после еды прошла.
— Буду жить, доктор? — шутливо спросил я.
— Всенепременно, батенька! — в тон мне ответил сержант. — Можете одеваться.
— Пойду, гляну, что на улице творится, — вдруг сказал Альбиков, поднимаясь с места. — Время — шесть вечера, уже полностью стемнело.
Мы с Валуевым переглянулись. Петр кивнул, коротко и деловито.
— Ладно, Хуршед. Только предельно осторожно! Просто посмотри издалека.
Альбиков, не проронив больше ни слова, подхватил свою снайперку, и тенью скользнул к выходу. Дверь приоткрылась на ширину пары ладоней — в подвал немедленно хлынул поток холодного воздуха. Фигура Хуршеда каким–то нереальным образом просочилась в эту узкую щель, а мы остались в полумгле, нарушаемой лишь слабым свечением остывающих углей в ведре.
Чтобы не дать мозгу снова вернуться к «упадническим» мыслям, я занялся самым простым делом — попытался привести в порядок обмундирование. Но задача оказалась трудновыполнимой.
Мундир, к моему удивлению, сохранил относительную чистоту — лишь въевшаяся в ткань воротника серая пыль от штукатурки выдавала его «износ». А вот все остальное… Шинель от ворота до подола оказалась буквально пропитана всеми видами грязи, которые встретились мне на пути: рыжей глиной, кирпичной крошкой, известкой, нечистотами из подвала, кровью врагов. Я попытался пальцем отскоблить хотя бы небольшой участок на лацкане, но лишь оставил на сукне жирный, глянцево–черный след. Стало ясно, что тут даже щетка не поможет, найдись она случайно поблизости — шинель надо было замачивать на несколько часов, а потом долго и вдумчиво стирать с мылом. В полевых условиях, зимой, при двадцатиградусном морозе, это было равносильно попытке построить мост через Днепр голыми руками. Брюки выглядели не лучше — ткань на коленях от грязи стала жёсткой, как картон.