Оружие окруживших нас солдат все еще было направлено на меня, но на их лицах читалось явное замешательство. Они никак не ожидали увидеть перед собой немецкого офицера, хотя и облаченного в изгвазданную форму.

— О, господи, я думал, мы погибли! Они напали на нас вчера вечером, когда мы шли на вокзал! Моего товарища, лейтенанта Ланге, они убили сразу! — продолжал я, сыпля словами, как из ведра. — Меня ранили, я думал, конец… Тащили с собой, как вещь, хотели допросить, наверное… Черт знает что! Этот кошмарный холод, этот снег… Я всю ночь думал, что меня расстреляют!

Я старался говорить быстро, бессвязно и много, чтобы оглушить их потоком речи, чтобы они расслабились, услышав родной язык.

— Они просто дикари! Они грозились меня пытать! Я едва выжил… Один из них ударил меня прикладом, посмотрите! Я так рад вас видеть, вы не представляете! Этот ад наконец–то закончился! — молотил я без пауз, старясь встать так, чтобы немцы оказались друг у друга на линии огня.

Все это время я держал руки поднятыми и не делал резких движений. И, кажется, это сработало — стволы винтовок немного опустились, а солдаты перестали сверлить меня взглядами.

Высокий молодой гефрайтер с автоматом «МП–40» в руках, прервал мой поток сознания:

— Документы, господин лейтенант? У вас есть документы?

— Да, да, конечно! — закивал я с показным энтузиазмом. — Эти русские не успели их отобрать, когда напали на нас. Сейчас, я вам покажу…

Я медленно, очень медленно, сунул руку в карман брюк, демонстративно держа левую руку подальше от кобуры на поясе. Внимание немцев было теперь приковано к этому движению. Это была их роковая ошибка.

Мои пальцы сжали рукоять «Браунинга» и аккуратно потянули его наружу, одновременно опуская предохранитель. Патрон уже был в патроннике, оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Медленно и плавно, чтобы не зацепился за полы мундира и шинели, вытащив пистолет, я резко ускорился и выстрелил от бедра в ближайшую цель — гефрайтера. Пуля попала ему в грудь. Он даже не успел удивиться, только охнул и отшатнулся.

А я уже валился в сторону, чтобы выйти из–под прицела врагов. Второй выстрел сделал в падении, угодив в живот щуплому солдатику, третий выстрел прозвучал уже с земли, поразив оставшегося фрица в голову, снизу вверх под челюсть.

Пулеметчик в коляске дернулся, но промедлил на секунду — в секторе огня были его товарищи. Этого мне хватило, чтобы, лежа на снегу, прицелиться и всадить в него сразу две пули с дистанции в пять метров — он был здесь самым опасным. Затем я перекатился, вскочил на колено и… чуть не обзавелся новой дыркой в теле — один из уцелевших пальнул в меня из винтовки, но в замешательстве промахнулся. Я моментально ушел в новый перекат и, пока тот передергивал затвор «Маузера», поймал на мушку второго солдата, так и сидевшего в седле «Цюндаппа». Молодой курносый парень с веснушками в ужасе пялился на меня, даже не пытаясь открыть ответный огонь, видимо, не в силах поверить в происходящее. Я спокойно прицелился ему в лоб, под обрез каски, но угодил в горло. Рванул фонтанчик крови и конопатый, захрипев, сполз вниз, нелепо вывернув ногу, застрявшую между движком и коляской.