— То есть нам туда нельзя?

От этого наивно-детского вопроса фон Хартманну очень захотелось одновременного расхохотаться и взвыть, желательно при этом стучась головой о что-то твердое и угловатое.

— Но почему же нельзя, — выдавил он сквозь зубы, — зайдем, всплывем, спросим, который час, сверим корабельный хронометр…

Ярослав надеялся, что хотя бы эта штука, наконец, прорвет затянувшее отсек напряженное ожидание, как укол гвоздя надутый до предела воздушный шарик. Но… никто так и засмеялся, наоборот, даже Танечка прекратила скрипеть ручкой и выжидательно уставилась на командира.

Они же не понимают, понял фрегат-капитан, они действительно не знают, что такое «Кладбищенский марш». Любой другой экипаж подводной лодки за одну идею приблизиться к нему скрутил бы командира по рукам и ногам, а по прибытии на базу сдал в ласковые и сильные руки эскулапов с диагнозом: «помутнение рассудка от перенапряжения». А эти не понимают, что подобный идиотский, самоубийственный поступок…

…как раз в духе Хана Глубины.

Четырьмя днями позже фон Хартманн усомнился в правильности своего решения. Нет, в пролив они прошли, причем даже на среднем ходу вместо режима подкрадывания. Ранее надежно перекрывавший проход противолодочный патруль из трех кораблей был сведен к одиночной посудине, в целях экономии топлива вставшей на якорь у восточного берега. Но вот что делать дальше? Запрашивать данные о перевозках противника Ярослав стал, не без оснований опасаясь вместо них получить категорический запрет даже думать в сторону «Кладбищенского марша». Пока же мимо них прочапала лишь четверка мобилизованных посудин, стрелять по которым торпедами было и жалко и рискованно — а ну как пролетит ржавую калошу насквозь, прежде чем сработает взрыватель… если вообще сработает.

Ярослав уже почти смирился с мыслью, что им придется уходить из «Кладбищенского марша», не оставив недоброй памяти о себе, но тут заступившая на вахту Рио-рита доложила, что «похоже, вдоль берега ползет что-то большое, ленивое, но не крокодил».

В общем, насчет крокодила она была не так уж далека от истины. Серия «армейских универсальных транспортных судов для внутренних перевозок в Архипелаге» в документообороте конфедератских интендантов действительно называлась «гривастый крокодил». Секционная сборка из доставляемых через океан компонентов позволяла поддерживать число ходовых «крокодилов» на уровне полутора сотен, даже не взирая на постоянные потери — по большей части от «неизбежных на море случайностей», чем от воздействия противника.

Хотя на поверхности была ночь, темным это время суток назвать бы мало кто решился к обычному сиянию звездных скоплений и свечению океана добавились широкие пастельные полотна у горизонта — экваториальное сияние. Не ясный солнечный день, однако разглядеть цель в ночной перископ эта подсветка вполне позволяла — и при виде едва поместившейся в прицельные метки длинной и плоской посудины фон Хартманн едва не застонал от наслаждения. Миг предвкушения эйфории, чувство, которое настоящему глубиннику далеко не с каждой женщиной получится испытать. Самоходная баржа в наливном варианте, судя по высоте надводной части борта, залитая под завязку, а на палубе штабеля укупорок характерной формы. Глубинные бомбы… боги, это же просто плавучий фейерверк, с ним не базу — половину острова можно поднять на воздух, главное, самим не попасть, когда тут все начнет гореть и взрываться.