— Винтовки… — протянул он задумчиво. — Интересные винтовки.

Он достал из папки какой-то обгоревший клочок бумаги. Маленький, черный по краям. Положил на стол.

Я присмотрелся. Это был кусок карты. Там были видны линии, которые я выводил на карте. Видимо, той самой, для заговорщиков, когда пытался отвлечь внимание и которую потом якобы сжег. Она не сгорела до конца. Огонь пощадил именно этот кусок. И там, среди линий коридоров дворца, угадывался мой почерк. Характерные угловатые стрелки.

— Это нашли на пепелище, — тихо сказал чиновник. — Странно, правда? Обгорелый план Зимнего дворца. В доме, где нашли два трупа. Один со сломанной шеей, другой — задохнувшийся. И почерк… удивительно похож на те записи, что мы изъяли у вас сегодня.

Я молчал. Крыть было нечем. Это был шах. Не мат, но очень близко к нему.

— Вы убили их? — спросил военный. В его глазах не было осуждения, только интерес.

— Я никого не убивал, — повторил я свою мантру. — Я не знаю, о чем вы. Я механик. Пью, бывает. Но не убиваю.

— А деньги? — чиновник подбросил медную монету на ладони. — Крови на них нет, мы проверили. Но вот незадача… Убитый офицер обязательно расплачивался с информаторами.

— Это мое жалование! У меня таких монет полный тай… — я прикусил язык. Едва не сдал тайник. — Полный кошель был. Эти вот последние остались.

Они переглянулись. В их взглядах читалось: «Врет. Нагло и глупо врет».

Но доказательств не было. Прямых. Никто не видел что именно я был в том здании, что именно я поджигал. Никто не видел, как я ломал шею. Егор подтвердил только выход. Обгорелая бумажка — косвенная улика, почерк можно подделать, да и мало ли кто рисует планы дворца «по памяти».

Им нужно было признание. Чистосердечное. Связь с цареубийцами.

— Послушайте, фон Шталь, — голос чиновника стал вкрадчивым, почти ласковым. — Мы ведь все равно узнаем. Дыба развязывает языки лучше вина. Испанский сапог делает память удивительно ясной. Зачем вам это? Признайтесь, что вы были связным. Что вас заставили. Что вы случайно оказались там. Мы учтем.

Я посмотрел на него и вдруг успокоился.

Если бы у них было что-то, кроме догадок и обгорелой бумажки, я бы уже точно висел на дыбе. Они блефуют. Они пытаются взять меня на испуг.

— Я механик, — сказал я устало. — Служу Его Высочеству Николаю Павловичу. В ту ночь я напился. Заметьте, уже после занятий! Жутко, по-русски напился. Стыдно, но факт. Больше мне сказать нечего. Хоть режьте.

Военный зло сплюнул на пол.

— Упрямый немец, — прорычал он. — Ничего. Посидишь в каменном мешке недельку на воде — вспомнишь и название трактира, и имя друга. Уведите!