— Гальванопластическая матрица, — произнес я, записывая в тетрадь. — Второй аргумент для Императора. Первый — штуцер, стреляющий на полверсты. Второй — технология, делающая каждую пулю одинаковой. Без погрешностей и брака.
Кузьма, который все это время молча наблюдал из угла, вдруг крякнул и выдал самую длинную речь за все время нашего знакомства:
— Если бы такое, герр Максим, на Тульском заводе поставить… Да рядов этак десять… Мы бы за месяц всю армию пулями завалили. По самую маковку.
Я посмотрел на него с уважением. Простой мужик, а суть уловил быстрее министров.
— Именно так, Кузьма. Именно так. Это называется «массовое производство». И мы его только что изобрели.
Вечером, когда Николай убежал (у него был урок танцев, на который он теперь шел как на спецоперацию), я сел писать.
Это был черновик второй докладной записки. Я описывал процесс сухо, без эмоций: вольт, ампер, купорос, время. Но между строк читалось другое: «Ваше Величество, я даю вам ключ к бесконечному тиражированию точности».
Документ лег в тайник рядом со схемой штуцера. Папка для Александра толстела. Когда придет время, я выложу эти карты на стол, и Ламздорфу нечем будет крыть. Ибо против прогресса у интриг нет ни единого шанса.
Глава 15
Белые ночи, это проклятие и благословение наших широт, стирающие границу между сутками. Солнце едва касается верхушек сосен, делая вид, что уходит на покой, и тут же, передумав, лезет обратно, заливая парк молочным, призрачным светом.
Спать в такой обстановке решительно невозможно. Организм, обманутый вечным днем, требует деятельности, и мы с Николаем, кажется, попали в один ритм с этим природным сбоем.
Великий Князь жил теперь в трех измерениях одновременно, и я, честно говоря, удивлялся, как его четырнадцатилетний организм не рассыпается на запчасти от перегрузки.
Утром он был прилежным учеником. Ламздорф, скрипя зубами, не мог найти повода для придирок. Николай сидел над учебниками с упорством, достойным лучшего применения. Даже Фёдор Павлович Аделунг, наш учитель латыни и немецкого, человек сухой и скупой на похвалу, начал поглядывать на своего подопечного с осторожным одобрением.
— Удивительно, — говорил он мне, протирая очки замшевой тряпочкой. — Николай Павлович перестал угадывать смысл текста. Он его… разбирает. Словно механизм.
Я лишь усмехался. Еще бы. В один из вечеров, когда Николай мучился с переводом речи Цицерона, я показал ему простой трюк.
— Не смотрите на слова как на поэзию, Ваше Высочество, — сказал я тогда. — Латынь — это инженерная конструкция. Глагол — это несущая балка. Существительное — фундамент. Падежные окончания — это крепежные болты, показывающие, какая деталь к какой крепится. Найдите глагол, и здание обретет смысл.