Но сначала мне нужно было разобраться с гальванопластикой. У нас был второй козырь, и его нужно было вытащить из рукава, пока Ламздорф не придумал новую гадость.
Глава 14
Май в Петербурге — это всегда лотерея, в которой чаще всего выигрывает дождь, но в этом году природа решила сжалиться. Солнце, высушившее городскую слякоть, дало сигнал к началу Великого Переселения. Зимний дворец, этот каменный муравейник, забурлил, пакуя чемоданы. Двор переезжал на дачи.
Конечно, назвать Павловск или Гатчину «дачей» мог только человек с очень специфическим чувством юмора, вроде меня. Для Романовых это была смена декораций: вместо гранитных набережных Невы — тенистые аллеи парков, вместо официальных приемов — чуть менее официальные, но такие же утомительные прогулки.
Для меня же этот переезд стал глотком чистого кислорода. В прямом и переносном смысле.
Наш обоз, скрипящий осями и нагруженный всем, что может понадобиться для инженерного счастья — от тисков до бочек с углем, — тащился по тракту. Потап, сидя на облучке, всю дорогу ворчал, проклиная российские версты.
— Ишь, трясет, окаянная! — бубнил он, когда телега подпрыгивала на очередной колдобине. — При матушке Катерине, сказывают, дорога как скатерть была, а нынче — тьфу! Инструмент побьем, Ваше благородие, потом править замучаемся.
Кузьма молчал, придерживая ящик со штуцерами, который мы укутали в солому, как младенца.
Павловск встретил нас зеленью и тишиной, какая бывает только в императорских резиденциях, где даже птицы, кажется, чирикают согласно утвержденному регламенту. Здесь царила Мария Федоровна. Вдовствующая императрица держала это место в ежовых рукавицах немецкого порядка, но, к счастью для нас, этот порядок подразумевал и некоторую свободу.
Мне выделили каморку в хозяйственном флигеле. Тесновато, зато окно выходило прямо в парк, а главное — был отдельный вход. Никаких лакеев у дверей, никаких любопытных глаз. Живи и работай.
Мастерскую мы обосновали в бывшей каретной конюшне. Простор, высокие потолки, запах старой кожи и дегтя. Свет падал через широкие ворота так, что работать можно было до самого заката без свечей. Ламздорф, оставшийся при своих обязанностях, здесь, на просторах парка, казался фигурой менее зловещей. Территория была слишком велика, чтобы он мог контролировать каждый шаг.
— Ну, с новосельем, — сказал я, оглядывая наши новые владения. — Здесь дышится легче, братцы. Авось и работа пойдет веселее.
И работа пошла.
Первое, что я заметил — перемена в Николае. Городская бледность, придававшая ему вид чахоточного поэта, начала сходить, уступая место здоровому загару. Здесь, вдали от столичной суеты, график лейб-гвардии был мягче. Утро он по-прежнему отдавал наукам, но после обеда был предоставлен сам себе.